Так, помимо многочисленных упоминаний о Потугине и о Тургеневе как авторе "Дыма" в рукописных материалах на последней стадпп работы над третьей главой пюльско-августовского выпуска Достоевский вставил, очевидно уже в наборную рукопись, пересказ анекдота из "Дыма" о двух русских, состязавшихся в парижском кафе в знании тонкостей французского языка (см. наст. изд., т. XXIII).
В черновом автографе главки "Постыдно ли быть идеалистом" (пюльско-августовский выпуск "Дневника") более широк, чем в окончательном тексте, вариант рассуждения автора о сущности реального и идеального. Причем в автографе эта проблема была поставлена на материале искусства. "Реалист, рисуя человека, как он есть, рисует потому, что любит его, желает, чтоб он был лучше и ему было лучше, стало быть -- к идеалу! Идеал<ист> -- реалист уже в закопченном. В искусстве упрекают идеалиста в фантастическом. Но ведь фантастичность форма лишь, а сущность-то реальна, тот же человек, облитый любовью и поклонением. Мадонны были в небе, но они люди, женщины. То-то и дорого! И идеалист, и реалист пришли к одной точке исхода, к любви, лишь приемы различны" (см. наст. изд., т. XXIII).
В октябрьском выпуске "Дневника" в главке "Два самоубийства" Достоевский касается проблемы соотношения художественного образа с действительностью. Разговор на эту тему он ведет со Щедриным, который говорит: "...что бы вы ни изображали -- всё выйдет слабее, чем в действительности" (наст, изд., т. XXIII). Судя по рукописным наброскам, диалог этот должен был иметь продолжение. Об этом свидетельствуют следующие заметки: "Он забыл (Щедрин), что действительность определяют поэты", -- и в другом месте: "Искусство побеждает и осмысливает в иное достоянье" (там же). Тут же Достоевский замечал: "Кстати, что такое фантастическое в искусстве? -- Побежденные и осмысленные тайны духа навеки. Родоначальник Пушкин: "Пиковая Дама", "Медный всадник", "Дон-Жуан"".Называядействительность "фантастической", Достоевский протестовал против прямолинейной простоты в определении сущности явлений жизни, и в особенности жизни русской (ср. заметку: "Я ничего не знаю фантастичнее России" -- там же).
Среди записей о "фантастичности" действительности встречаем следующую: "Фантастическое, корреспондент, дочь Герцена. Проза, не матерьялизм заставил фантастическую душу? Вглядываться в значение жизни не в силах. Одностороннее направление матерьялизма <...> Дочь Герцена -- просто не выдержала простоты" (там же).
Эта заметка -- зерно главки "Два самоубийства", в черновом же автографе этой главки говорится не только о фактах, связанных с трагической смертью Лизы, но и выясняются обстоятельства ее жизни в семье, где она впитала прямолинейность, привитую ей "в доме отца еще с детства" (там же), дается характеристика Натальи Герцен и весьма подробно освещается личность самого Герцена. Достоевский утверждает здесь, что причиной самоубийства Лизы было то, что "она возросла в полном материализме, даже, может быть, вопрос о духовном начале души, о бессмертии духа и не пошевелился в ее уме во всю жизнь". В то же время "убеждений своего покойного отца, его стремительной веры в них у ней, конечно, не было. <...> И вот, что для отца было жизнью и источником мысли и сознания, для дочери обратилось в смерть" (там же).
Октябрьский выпуск "Дневника писателя", в особенности главки "Два самоубийства" и "Приговор", вызвали полемику и побудили Достоевского отвечать в декабрьском выпуске "Дневника" оппонентам. В главках "Голословные утверждения", "Кое-что о молодежи", "О самоубийстве и о высокомерии" писатель вернулся к обсуждению участившихся фактов "странных и загадочных" самоуоийств, к которым он относил и смерть Лизы Герцен.
В дефинитивном тексте "Дневника" Достоевский повторил и развил высказанный им уже ранее тезис: "...в большинстве, в целом прямо или косвенно, эти самоубийцы покончили с собой из-за одной и той же духовной болезни -- от отсутствия высшей идеи существования в душе их" (там же). Однако черновые наброски к этим главкам свидетельствуют, что само понятие "высшая идея существования" не было для Достоевского столь уж однозначно. Так, затронув проблему соотношения нигилизма и атеизма, Достоевский пишет: "...чем менее на твердой, естественной и народной почве стоит наше общество, тем сильнее в нем эта потребность "высшей мысли" и "высшей жизни" <...> В этом смысле даже самый нигилизм есть, конечно, в основе своей потребность высшей мысли. Нигилизм можпо в этом смысле отчасти сравнить с атеизмом, то же самое беспокойство, которое увлекает и манит жаждущую веры душу к небесам, заставляет и атеиста отвергать веру в эти небеса" (там же).
Другой сохранившийся к тем же главкам отрывок специально посвящен молодежи, Достоевский пишет в нем о "юных чистых душах" "с порывом к великодушию, с жаждой идеи высшей, сравнительно с ординарными и материальными интересами, управляющими обществом" (см. там же).
Этот разряд молодых людей, по определению Достоевского, "самый несчастный". "Этими самыми душами, -- утверждал он, -- часто овладевают идеи сильные, всего чаще чужие, всего чаще у нас -- захожие, европейские, из разряда сулящих счастье человечеству, и для того требующих коренной реформы человеческих обществ" (там же).
В декабрьском выпуске, посвященном молодежи, Достоевский коснулся проблемы, затронутой им уже в мартовском выпуске "Дневника", в главке "Единичные явления", но сделал теперь это на более широком общественном фоне.