В начале главки Ратынский исключил следующее рассуждение Достоевского: "Дело в том, что всё от земельной ошибки. Даже, может, и всё остальное, и все-то остальные беды человеческие, -- все тоже, может быть, вышли от земельной ошибки" (наст. изд., т. XXIII).
Этот текст, заключающий основную идею статьи, несомненно противоречил цензурным установкам. Далее Ратынский исключил фрагменты, в которых на примерах европейской и русской жизни вскрывалась суть "земельной ошибки", говорилось о ее последствиях и о возможном пути исправления этой "ошибки" (см. там же).
Возвращаясь к русской действительности, Достоевский сделал вывод: "Если есть в чем у нас в России наиболее теперь беспорядка, так это в владении землею, в отношениях владельцев к рабочим и между собою, в самом характере обработки земли. И покамест это всё не устроится, не ждите твердого устройства и во всем остальном" (там же).
Мечтая о том, что "кончится буржуазия и настанет Обновленное человечество", Достоевский связывал этот процесс с разделом земли по общинам (там же).
В связи с этим главка заканчивается рассуждением о русском общинном землевладении, в котором, как считал Достоевский, лежит "зерно чего-то нового, лучшего, будущего, идеального" (там же). Это рассуждение также было исключено Ратынским.
В ноябре 1876 г. Достоевский, жалуясь Л. X. Симоновой-Хохряковой, что "цензура обрезала" текст "Дневника писателя", говорил: "...статью, где я Петербург по отношению к России Баден-Баденом назвал, целиком вычеркнула, да о Восточном вопросе тоже почти всю, а что я о распределении земли говорил, сказали -- социализм и тоже не пропустили. А ведь мне это горько, потому что дневники я издаю с целью высказать то, что гнездится в голове моей" (Церковно-общественный вестник, 1881, No 17, стр. 5). Столкновение с цензурой по поводу июльско-августовского выпуска "Дневника писателя" было наиболее серьезным за весь 1876 г.: заключительные выпуски этого года не вызвали возражений Ратынского.
5
Подходя к "Дневнику писателя" с точки зрения традиционной, школьной поэтики, можно с полным правом отыскать в нем образцы разных, несходных литературных жанров: очерка, фельетона, рассказа, повести, мемуаров, публицистики и т. д. Но подлинная суть "Дневника писателя" состоит не в механическом объединении этих жанров, а в том, что, используя их в соответствии с общими задачами "Дневника", Достоевский строит на этой основе особый, оригинальный жанр, образующий неповторимое художественное единство. В этом смысле "Дневник писателя" -- явление не только публицистики, но и искусства, занимающее важное место в развитии Достоевского-художника. Как свидетельствует уже сопоставление "Дневника писателя" за 1873 г. с "Подростком", а тем более "Дневника писателя" за 1876--1877 гг. с "Братьями Карамазовыми", в работе над ними складывались и закреплялись многие . из тех черт художественного метода Достоевского, которые получили особенно яркое и полное выражение в двух последних его романах.
М. А. Александров, вспоминая о начале издания "Дневника", писал, что уже из первого его выпуска читатели "увидели, что "Дневник писателя" совсем не похож на дневники, какими их привыкли видеть все читающие люди. Увидели, что это не хроника событий, а глубоко продуманное, авторитетное, руководящее слово веского общественного деятеля по поводу таких явлений текущей жизни, значение которых понятно только высшим умам, и тогда принялись читать его с возрастающим все более и более интересом" (Достоевский в воспоминаниях, т. II, стр. 239). Причем, заметил Александров, "статьи "Дневника", хотя, по-видимому, и разные, имели между собою органическую связь, потому что вытекали одна из другой" (там же, стр. 238).
Содержание "Дневника писателя" за 1876 г. крайне разнообразно. На страницах его получили отражение и впечатления личной жизни писателя конца 1875 и 1876 гг., и воспоминания прошлых лет, и отчет о его литературных замыслах, и размышления над всеми главными темами литературной, культурной, общественно-политической жизни России и Запада той эпохи, волновавшие Достоевского.