Хотя и русское образованное общество, и русское пореформенное крестьянство, в результате двухсотлетнего разъединения в России верхов и низов и связанных с этим неблагоприятных обстоятельств исторического развития, отдалились от нравственного идеала и их жизнь потеряла всякое внешнее "благообразие", утверждал Достоевский, но в душе как русского крестьянства, так и лучших людей образованного общества в России живет одна и та же тоска по идеалу, одни и те же стремления к нравственному обновлению. Эти стремления служили в глазах Достоевского залогом возможности объединения в России уже в недалеком будущем народа и интеллигенции в общей работе по пересозданию существующих условий общественной жизни. Залогом возможности для России движения к будущей социальной гармонии по мирному, нереволюционному пути Достоевский считал русскую поземельную крестьянскую общину, особый характер глубоко живущих в сознании русского народа религиозно-нравственных идеалов, зовущих к самоотречению и подвигу, чуждых индивидуалистического, корыстного, эгоистического начала. Осуществив не революционным, а мирным путем тот идеал свободы и братства, о котором тысячелетиями напрасно мечтали лучшие умы Запада, Россия станет примером и образцом "всемирного человеческого обновления", поможет другим народам в их общем движении к свободе и братству.
Надежды Достоевского на то, что "идея всемирного человеческого обновления" осуществится "не в революционном виде", а "в виде божеской правды", "в виде Христовой истины" (наст. изд., т. XXIII), делали его антагонистом Герцена, русских революционных демократов 60-х и народников 70-х гг., несмотря на роднивший с ними писателя демократизм и веру в общинные инстинкты русского крестьянства. Надежды эти не только придавали политической и социальной программе "Дневника писателя" утопический характер, но и сообщали системе взглядов Достоевского 70-х гг., взятой как целое, реакционные черты, при свойственных писателю искренних и глубоких гуманизме и демократизме.
Утверждая, что Россия может достичь осуществления "золотого века" мирным, не революционным путем, Достоевский вступал в глубочайшее противоречие с самим собой, идеализируя -- вольно или невольно -- господствующий класс старой дворянской России, который он же сам подвергал беспощадной критике на страницах "Дневника писателя". Хотя русское образованное общество отдалилось от нравственных идеалов, оно все же носит "золотой пек в кармане": стоит ему лишь стряхнуть с себя вековой сон и сделать над собой нравственное усилие, чтобы его исторический образ очистился и преобразился и его светлые вековые идеалы засияли с новой силой. И то же самое, полагает Достоевский, относится ко всем созданным этим обществом институтам -- самодержавию, православной церкви, суду и т. д. Тем самым русское дворянское общество и государство выступают в представлении Достоевского постоянно в двух разных ликах -- отрицаемом им, реальном, социально-историческом и идеальном, вневременном, просветленном и преображенном фантазией писателя. На те же самые социально-исторические институты пореформенной России, которые Достоевский -- художник и публицист беспощадно отвергает и разоблачает, зорко угадывая их подлинный корыстно классовый характер, он возлагает все надежды, приписывая им роль проводников своего вневременного, утопического этического идеала, способных бескорыстно и великодушно служить народу и его интересам.
"Основное противоречие "Дневника писателя", -- справедливо пишет историк И. Л. Волгин, -- заключалось <...> в несоответствии его этического идеала тем политическим формулам, которые в нем отстаивались <...> в защищаемые им исторические институты писатель привносил внеисторическое нравственное содержание -- внеисторическое в том смысле, что оно не только внутренне не соответствовало этим историческим реалиям, но и находилось с ними в вопиющем разладе. Достоевский искренно сознавал себя сторонником самодержавия и православия <...> однако парадокс состоит и том, что православие и самодержавие не выступают у Достоевского в своем истинном действительном значении. Более того: они как бы отрицают свою собственную историческую природу. Ведь по мысли автора "Дневника" именно самодержавное государство было призвано стать сознательным орудием исторического прогресса, а православная церковь -- не только освятить этот прогресс, но и явиться гарантом общественной гармонии, гарантом справедливого разрешения всех нравственных и социальных конфликтов. Это было нечто совсем отличное как от робких пожеланий либералов, так и от консервативных устремлений охранителей" (Письма читателей, стр. 175; см. также: И. Л. Волгин. Нравственные основы публицистики Достоевского. (Восточный вопрос в "Дневнике писателя"). -- Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1971, No 4, стр. 312--324).
Некоторые особенности идейного содержания "Дневника" объясняются противоречивостью реальной исторической обстановки 70-х гг. XIX в. Россия выступала в эти годы как оплот освободительного движения на Балканах. Широкие слои русского общества связывали с этим серьезные надежды. Достоевский явился своеобразным рупором настроений этих слоев, их политически не определившихся, но искренних демократических ожиданий.
Не случайно Достоевский настойчиво указывал в "Дневнике" на благодетельный смысл сочувствия славянскому национально-освободительному движению на Балканах для судеб русского общества. Тот подъем, который и широкие слои русского образованного общества, и масса простого русского народа испытали перед лицом врагов угнетенного славянства, объединившее их в этот исторический момент патриотическое чувство, готовность к бескорыстной помощи территориально далеким и в то же время бесконечно близким и родным народу по духу славянским братьям казались Достоевскому живым и неопровержимым доказательством возможности грядущего духовного объединения русского общества, его верхов и низов в общей работе по оздоровлению и обновлению также и внутреннего устройства самодержавной пореформенной России. Достоевский не учитывал при этом, что политические чаянья, которые испытывали балканские славяне в годы борьбы за освобождение от турецкого ига, как и настроения сочувствовавших им демократических слоев русского общества, и те цели, которые преследовало в своей политике русское самодержавие, не только не совпадали, но, в конечном счете, резко противоречили друг другу. Идеализируя самодержавие, приписывая политике царя -- вопреки исторической правде -- великодушные и благородные цели, Достоевский вынужден был подыскивать оправдание, находить некий полумистический "высший", провиденциальный исторический смысл также и в завоевательных планах господствующих классов, в свойственной политике царизма великодержавности, соединенной с презрительным отношением к малым народам, с их социальным и политическим угнетением. В результате многие страницы "Дневника писателя" превращались в прямое орудие пропаганды внешней и внутренней политики Александра II, вызывая, с одной стороны, похвалы К. П. Победоносцева, В. П. Мещерского и других представителей правительственной реакции, а с другой -- ропот и негодование передовых демократических кругов русского общества, получившие отражение во многих критических отзывах о "Дневнике" и в части обращенных к его издателю многочисленных писем. {Анализ различных аспектов проблематики и идеологии "Дневника писателя" за 1876 г. см. также в статьях: В. Сидоров. О "Дневнике писателя". -- Сб. Достоевский, II, стр. 109--119; В. А. Десницкий. Публицистика и литература в "Дневнике писателя" Ф. М. Достоевского. -- 1928, т. XI, стр. I--XXVI (перепечатано в кн.: В. Десницкий. На литературные темы. Л.--М., 1933, стр. 320--343); Розенблюм, стр. 51--59; Г. М. Фридлендер. Новые материалы из рукописного наследия художника и публициста. -- ЛН, т. 83, стр. 107--116; В. А. Туниманов. Публицистика Достоевского. "Дневник писателя". -- Достоевский -- художник и мыслитель, стр. 165--209.}
7
Объявления об издании "Дневника писателя" были встречены в литературных кругах скептически. Вс. С. Соловьев вспоминает: "На вечере у Якова Петровича Полонского, у которого обыкновенно можно было встретить представителей всевозможных редакций, людей самых различных взглядов, я выслушал с разных сторон заранее подписанный приговор "Дневнику писателя". Решали так, что издание непременно лопнет, что оно никого не заинтересует. Говорили:
-- Он, наверное, начнет опять о Белинском, о своих воспоминаниях. Кому это теперь нужно, кому интересно?!
-- Ну, а если он начнет о вчерашнем и сегодняшнем дне? -- спрашивал я.