Достоевский дорожил критическими отзывами своих корреспондентов в такой же степени, как и сочувственными. Он мягко выговаривал Анне Григорьевне в письме от 21 июля 1876 г.: "Напрасно, милочка, не прислала мне письмо того провинциала, который ругается. Мне это очень нужно для "Дневника". Там будет отдел: "Ответ на письма, которые я получил"". Такого специального отдела Достоевский в "Дневнике" не завел, хотя в Массе восторженных и сочувственных корреспонденции к нему встречаются и противоположные -- критические, а порою и враждебные.
Один из наиболее любопытных откликов на "Дневник" -- письмо к Достоевскому киевского библиотекаря Гребцова от 8 июня 1876 г. В нем отражены и то восторженное отношение к "Дневнику", и то серьезные недоумения и упреки по его адресу, которые возникали у многих читателей.
"Ваша мысль гениальна -- издавать "Дневник", -- пишет Гребцов. -- Все его любят, именно любят. Любят за то, что Вы просто, без всяких литературных форм приличий и обряда пишете как бы письма к знакомым. Вы пишете то, что думаете, -- это-то и редкость, это-то и хорошо <...> За Вашими строками видно Вас самих: Вас словно узнаешь, знакомишься с Вами, читая "Дневник". А другое то, что Вы просто и без ученой физиономии -- подходите к самым глубокомысленным вопросам, к тому, что у всякого наболело, и затрагиваете эти вопросы прямо, откровенно, без тени аффектации или "научности" <...> Вот, напр<имер>, какие чудные строки, когда Вы говорите о папстве или о ненависти к народу Авсеенки с компанией" (Достоевский и его время, стр. 272--273).
Но тут же читатель резко упрекает автора: "...Вы не доводите до конца <...> Вы часто тратите слова на очень неинтересный сюжет <...> Вы слишком благодушны: Вы словно игнорируете всю тьму и неурядицу<...> громите же и зло, называйте его прямо, грубо" (там же, стр. 273).
И Гребцов призывает Достоевского: "Истинное назначение Вашего "Дневника" -- дать постепенно нелицеприятный и строгий анализ нашей современной жизни, не в одних внешних проявлениях, но и в той лжи и грехе, а также благих и честных задатках, которые кроются часто глубоко-глубоко, неузнаваемо за этими внешними фактами. Обоймите же русскую жизнь глубоко, гляньте же на нее всю, как она есть, разнообразная и сложная..." (там же).
Вс. Соловьев сообщал 3 июля 1876 г. Достоевскому о благоприятной реакции общественности на содержание июньского выпуска "Дневника": "...сейчас прочел июньский "Дневник" и совершенно нахожусь под его впечатлением. Сравниваю Ваш взгляд на Жорж Занд с только что напечатанными в "Вестнике Европы" рассуждениями о ней Эмиля Золя. Сравниваю то, что Вы называете "Вашим парадоксом", со всем, что слышал, читал и о чем думал в последнее время по поводу восточных событий. Сравниваю Ваш рассказ об этой милой девочке и Ваше к ней отношение с тем, о чем много и горячо думал, -- и Вы не поверите, как мне дорог июньский "Дневник". Прочтя его один раз, я уже, кажется, помню наизусть каждое Ваше слово, мне хотелось бы просто съесть эту дорогую тетрадку" (Письма читателей, стр. 182).
В письме от 21 июля Соловьев по вторил ту же высокую оценку июньского номера и в особенности статей Достоевского по Восточному вопросу: "Июньский "Дневник" (я это наверное знаю) производит сильное впечатление. Если еще не дурацкая пресса, то, во всяком случае, общество начинает желать откровенности и пенить ее -- а это ведь самое главное. Я замечаю (и это не мечта моя) большую перемену в воздухе <...> Восточный вопрос поможет снимать душные маски <...> Еще раз повторяю, что июньский "Дневник" делает свое дело -- я каждый день слышу о нем самые восторженные отзывы" (там же, стр. 183--184).
Свидетельство Соловьева подтверждается обращением к Достоевскому неизвестной читательницы, подписавшейся: "Сельская учительница". В письме к автору "Дневника" от 10 июля 1876 г. она писала: "...не могу удержаться, чтобы не выразить Вам <...> того чувства, которое вызвала во мне Ваша статья о смерти Жорж Санд. Та сила симпатичности, с которою Вы отозвались о Жорж Санд и ее святых произведениях, подействовала на меня электрически: к несчастью, я так мало встречала людей, которые могли бы так глубоко понимать Личность и умели бы так честно оценивать ее деяния" (Материалы и исследования, т. II, стр. 301).
Иначе отнесся к июньскому номеру "Дневника" другой неизвестный нам читатель, принадлежавший, как видно из его письма, к демократическим кругам общества и скрывшийся под псевдонимом "Человек, желающий быть им". 3 августа 1876 г. он писал Достоевскому: "...Вы человек слишком впечатлительный, слишком восприимчивый и непосредственный для того, чтобы Вы могли устоять против волшебного действия ослепительной и потрясающей декорации восточной войны, и Вы действительно не устояли, как я в том убедился из чтения июньской книжки Вашего "Дневника"; Ваше умозрение пришло в положение неустойчивого равновесия; Вам неудобно, неловко в том положении, и Вы тщетно балансируете для приобретения вновь устойчивости. Постарайтесь же отвести на некоторое время умственное око от событий на Балканском полуострове, быть может, удастся вновь прозреть <...> я всей душой сочувствую славянам на Балканском полуострове, -- сочувствую <...> потому, что они не захотели помириться с рабством и поставили все на карту для завоевания себе свободы <...> Но мое сочувствие <...> должно значительно притупиться при виде тех призраков, которые русскою печатью вызваны из мрака давно прошедших времен, -- призраков крестовых походов, Священного союза и религиозных гонений. Что проку в том, что сербы сражаются за независимость славян и открывают новое окно для света цивилизации, если рядом с этим русская печать <...> вызывает к жизни все силы мрака, все грубые инстинкты и направляет их к одной цели -- к воскрешению средних веков" (Письма читателей, стр. 184--185).
Отклики большинства читателей на страницы "Дневника", посвященные событиям русско-турецкой войны 1876--1877 гг., отличались от мнения этого корреспондента, скрывшего свое имя.