20 ноября 1876 г. к Достоевскому обратился с письмом по поводу освещения этих событий в сентябрьском и октябрьском выпусках "Дневника писателя" читатель А. Арсеньев: "Я хотел лично выразить Вам, -- писал он, -- мою глубокую признательность за то утешение, которое доставило мне чтение Ваших статей, помещенных в сентябрьской и октябрьской книжке "Дневника писателя" по поводу нашего народного, славянского движении. Людям, которые верят в славянское дело, которым удалось принять хоть маленькое участие в неравной борьбе славян с турками, тяжело встречать повсюду одно только холодное резонерство окружающего их общества <...> При подобных обстоятельствах статьи Ваши, полные энергии, веры и задушевности, доставили мне, верующему в славянское дело и имевшему счастье быть в нем действующим лицом, хотя и совершенно незаметным, истинное утешение и отраду..." (Материалы и исследования, т. II, стр. 314).
Последнее письмо, полученное Достоевским в 1876 г. и также посвященное сербо-черногоро-турецкой войне и вопросу о будущем южного славянства после освобождения от турецкого ига, -- письмо студента-добровольца А. П. Хитрова из Белграда от 26 декабря 1876 г. (там же, стр. 320--323). Хитров жаловался в этом письме на враждебность и равнодушное отношение официального русского общества к Сербии и высказывал опасение о возможном сохранении по мирному договору вассальной зависимости Сербии от Турции. Достоевский отозвался на письмо Хитрово в февральском выпуске "Дневника писателя" за 1877 г. (ы. I, § 2).
Преклонение Достоевского перед народом, его выступления с поддержкой южных славян вызвали сочувственное обращение к нему также украинского демократа, политического эмигранта М. П. Драгоманова, который, посылая автору "Дневника" две свои брошюры, в письме к нему от 26 сентября 1876 г. охарактеризовал его как человека, который "в основе идей и чувств" -- "наш, хлопоман", то есть демократ-народолюбец (Д, Материалы и исследования, стр. 53).
"Я скажу прямо, что я жду от Вас помощи, -- писала Достоевскому 9 ноября 1876 г. революционерка-народница А. П. Корба, -- не имея на то права, разве только право страждущего от боли; а у меня в течение долгих лет наболела душа, и если теперь я решаюсь беспокоить Бас стонами, то потому, что знаю, что лучшего врача не найду". Разделяя убеждение Достоевского, что восточная война открыла новый период в истории России и что русская "интеллигенция объединилась с простым народом в едином порыве сочувствия и сострадания к истекающим кровью южным славянам", Корба писала в духе автора "Дневника": "Настоящее движение доказало нам, что мы шли с народом не по различным направлениям <...> Наш класс, отдалявшийся от народа, потому что не знал его или переставал его знать, воссоединяется с ним <...> Плача, мы протягиваем народу руки, моля принять нас вновь в лоно великой семьи русской" (там же, стр. 52). В 1877 г. Корба уехала в качестве сестры милосердия в Болгарию.
Приятель Белинского М. А. Языков откликнулся в письме от 3 октября 1876 г. (из Новгорода) на сентябрьский выпуск "Дневника": "Что за прелесть Piccola bestia, да и вся тетрадь чрезвычайно удачно составлена -- помогай Вам бог и да избавит он нас от червонных валетов" (ГБЛ, ф. 93. И. 10.21).
"Признаюсь, что я узнал о Вашем "Дневнике" только в августе и с тех пор не могу оторваться от него: лучшего ничего не читал. По-моему, Вы в "Дневнике" сразу возвысились над всеми читателями нашими, а может быть, и заграничными, -- читаем мы в письме к Достоевскому от 13 ноября 1876 г. M. M. Данилевского из местечка Богач Полтавской губернии. -- Пусть же не перестанет Ваше перо просвещать нас тою горячею любовью к России, которая чувствуется в каждом слове Вашего "Дневника"" (РЛ, 1976, No 3, стр. 133). Другой читатель из местечка Гадяч Полтавской губернии А. И. Дейниковский пишет 6 декабря: "Я хочу прочесть теплое задушевное слово, а такое-то слово я нашел только (да, почти только) в Вашем "Дневнике"" (там же).
Некоторых читателей "Дневника" не удовлетворяло то, что, сообщая в нем большое число трагических фактов русской жизни, Достоевский не указывал читателю выхода из этого лабиринта. Об этом писала Достоевскому 17 декабря 1876 г. из Твери Л. Ф. Суражевская: "Ведь все время Вы бьете одну и ту же ноту, во всем все то же настроение: мне кажется, недовольство жизнью, тягота жизни, потребность другой, лучшей? <...> Вот Вы письмо самоубийцы напечатали, {См. "Дневник писателя" 1876, октябрь, § 3.} "Кроткую", о детях тоже много говорили, я все это знаю, все это давно живет во мне, сказать только не умела, да и некому было, а вот Вы сказали, а ответить я не умела и Вы тоже не ответили <...> счастливы ли Вы, есть ли у Вас цель в жизни, знаете ли Вы, зачем Вы живете и для чего? Не надо мне знать, в чем именно счастье или несчастье, а только есть ли то или другое?" (Материалы и исследования, т. II, стр. 316--317).
"Я получаю очень много писем с изложением фактов самоубийств и с вопросами: как и что я об этих самоубийствах думаю и чем их объясняю?" -- выделял сам Достоевский в декабрьском выпуске "Дневника" специфическую и большую группу корреспонденции. Первое письмо, затронувшее эту больную тему, Достоевский получил в 1876 г. от некоего Ст. Ярошевского. "Два года тому назад я случайно услышал рассказ о смерти одного киевского студента, который лишил себя жизни потому только, что не смог сделаться идеально честным. В таком смысле он по крайней мере оставил записку. Находясь сам в настроении, близко подходящем к настроению этого несчастного студента, я решился логически последовательно разобрать подобное душевное состояние и таким путем добраться до какого-нибудь результата, ввести какое-нибудь заключение. Это мне было легко сделать, потому что, как сказал, я был точно так же настроен...", -- исповедовался Достоевскому Ярошевский (письмо от 6 января 1876 г.). В том же письме Ярошевский полемизировал с автором "Подростка", противопоставляя идею человеколюбия идее о бессмертии души: "Разве эта идея не выше идеи о бессмертии души, не реальнее, не доступнее для каждого смертного, разве она одна не достаточна для того, чтобы наполнить мир гармонией? <...> гораздо естественнее и целесообразнее объяснить эпидемические самоубийства развивающеюся пдеею человеколюбия, чем отжившею и едва ли когда-нибудь понятною пдеею о бессмертии души" (ИРЛИ, ф. 101. No 29919. CCXIб.14). "В нашем самоубийце даже и тени подозрения не бывает о том, что он называется я и есть существо бессмертное", -- откликнется Достоевский на эпидемию самоубийств и письмо Ярошевского в январском выпуске "Дневника" (стр. 6).
Взволновала читателей "Дневника" главка "Одна несоответствующая идея" (майский выпуск). С недоуменными вопросами и критикой обратились к писателю солист оркестра Мариинского театра В. А. Алексеев (3 июня) и юнкер Михайловского артиллерийского училища П. П. Потоцкий (7 июня). Ответ Достоевского Алексееву -- знаменитое письмо от 7 июня о "камнях и хлебах" -- зерно "Легенды о Великом инквизиторе". На нервное и сумбурное послание Потоцкого и его юношеские вопросы ("Послушайте, отчего это Вы так нападаете, отчего так сожалеете Писареву, сожалеете не просто, а кажется как-то особенно <...> Отчего тут же Вы не направите Ваших строк на причину, а не на следствие?") Достоевский отвечал (10 июня) мягко и педагогично: "А Вам совет: бойтесь относиться к такому, например, делу, как дело с Писаревой, так поверхностно. Лучше думать, и тогда, может быть, Вам понятно будет, что если сказать человеку: нет великодушия, а есть стихийная борьба за существование (эгоизм) -- то это значит отнимать у человека личность и свободу. А это человек отдаст всегда с трудом и отчаянием. Мне, впрочем, нравится, что Вы мне написали".
Глава "Одна несоответствующая идея" майского номера "Дневника" вызвала возражение и одного анонимного корреспондента, отстаивавшего свое право на самоубийство. "Поветрие самоубийства может быть лишь между гимназистами, жалкими, слабыми девушками да еще между мучениками-пролетариями, -- но самоубийство -- результат всестороннего обсуждения всех шансов, самого смысла жизни и своего собственного я -- это не преступление и даже не ошибка -- это право", -- писал 9 июня 1876 г. Достоевскому потенциальный самоубийца (ИРЛИ, ф. 101. No 2995. CCXIб.15). Достоевский в статье "Приговор" (октябрьский выпуск) создаст рассуждение "материалиста", "всесторонне" аргументирующего свое право на самоубийство. {А. Г. Ковнер в письме от 26 января 1877 г., видимо, согласился с доводами самоубийцы "Приговора": "Что касается моего profession de foi, то я вполне разделяю все мысли, высказанные (в вашем "Дневнике" за октябрь) самоубийцей, и все проистекающие от них выводы..." (Л. Гроссман. Исповедь одного еврея. Л., 1924, стр. 109).} В том же выпуске (статья "Два самоубийства") Достоевский воспользовался фактами, которые сообщил ему К. П. Победоносцев в письме от 3 июня 1876 г. Статья "Два самоубийства" побудила обратиться 16 декабря 1876 г. с письмом к Достоевскому Л. П. Блюммера (романиста, литературного критика, издателя, адвоката). Блюммер сообщал Достоевскому о двух фактах самоубийств -- офицера Муренко и крестьянина Сачнова, которые, по его мнению, не подтверждают рассуждений и выводов писателя. Блюммеру, издававшему в 1860-х гг. за границей журналы "Свободное слово" и "Европеец", показалось малоубедительным и тенденциозным сопоставление Достоевским двух самоубийц -- дочери Герцена и швеи Марьи Борисовой: "Скажу по совести: Вашего вывода из противуположения этих двух смертей я не понял; в чем тут простота и в чем упрощенность? Кто, в самом деле, больше мучился на земле? -- все это остается покрыто туманом и после Ваших размышлений, как было и до них..." (ИРЛИ, ф. 101. No 29646. CCXIб.2).