О возможных последствиях процесса для девочки в будущем писал в своем фельетоне и А. С. Суворин, который, однако, приходил к другому выио/iy: "По успокойся, милый ребенок, все это делалось не ради тебя, не ради отца твоего, а ради того общественного гуманизма, который стоит выше святости семьи, который смягчает, уравнивает и исправляет взаимные отношения между членами семьи, и ты, маленькая девочка, не что иное в этом случае, как ступенька лестницы, по которой идут к усовершенствованию целые поколения" (БВ, 1876, 1 февраля, No 31).
Отца ее не сослали и оправдали, хорошо сделали... -- Решение присяжных вызвало разноречивые оценки. П. Д. Боборыкин ("Воскресный фельетон" -- СПбВед, 1876, 1 февраля, No 32) писал, что "оправдательный приговор неприятно подействовал на мыслящее петербургское общество". Отмечая новизну подобного процесса для России, он указывал, что родительской власти не следует придавать столь преувеличенного значения, какое определил оправдательный вердикт заседателей. По его мнению, процесс выявил глубокое различие между отношением к детям людей, воспитанных в правилах западноевропейской, французской морали (Кроненберг, его любовница Аделина Жезинг, гувернантка-француженка, женевский пастор Э. де Комба и его жена), и "простонародного русского элемента" -- горничной Кроненберга Аграфены Алексеевны Титовой и дворничихи Ульяны Бибиной, не стерпевших издевательства над девочкой и своими показаниями в участке давших толчок к возбуждению дела. Ф. Устрялов ("Юридическая летопись" -- СПбВед, 1876, 17 февраля, No 47) указал на сходство дела Кроненберга с получившим известность во всей Европе процессом гувернантки Селестины Дуде, которая в 1855 г. во Франции была обвинена в истязании своих малолетних воспитанниц. Он упрекнул присяжных заседателей в том, что они оправдали Кроненберга, в то время как Дуде была осуждена, несмотря на отсутствие прямых улик и несмотря на то, что она себя виновной не признала. А. С. Суворин, напротив, одобрил приговор присяжных, указав, что Кроненберга нельзя считать ни злодеем, ни нравственным уродом (БВ, 1876, 1 февраля, No 31).
... Je suis voleuse, menteuse. -- По-видимому, Достоевский воспроизводит слова девочки или по устному рассказу А. С. Суворина, или по его фельетону, содержавшему следующее описание сцепы в суде: <Л эта крошка, дочь его, перебирая ручками свой передник, <...> бойко говорила по-французски: "я лгунья", "я воровка", "папа меня долго сек" <...> "я лгала, я воровала" ..." (БВу 1876, 1 февраля, No 31).
Mais il en reste toujours quelque chose... -- Слегка перефразированная вторая половина крылатого выражения "Calomniez, alomniez, il en restera toujours quelque chose" ("Клевещите, клевещите, что-нибудь да останется"), которое по традиции ошибочно приписывалось Бомарше или Вольтеру (Ашукин, стр. 319). В полном виде это выражение Достоевский употребил в очерке "Нечто личное" (наст. изд., т. XXI, стр. 28). Ср. "Подросток" (наст. изд., т. XIII, стр. 297).
Стр. 52--53. Но все-таки чрезвычайно приятно иметь адвоката. Я сам испытал это ощущение ~ кое с кем и с чем познакомился. -- Достоевский был привлечен к ответственности за опубликование в "Гражданине" (1873, 29 января, No 5) без разрешения дворцовой цензуры статьи "Киргизские депутаты в С.-Петербурге", в которой шла речь о приеме делегации киргизов в Зимнем дворце и приводились слова царя (об этом см.: наст. изд., т. XXI, стр. 363--364). Суд состоялся 11 июня 1873 г. Достоевского защищал присяжный поверенный В. П. Гаевский (1826--1888). А. Г. Достоевская ошибочно указывает, что защитником Достоевского "был назначен от суда присяжный поверенный Вильгельм Осипович Люстих" (Гроссман, Семинарий, стр. 64; о Люстихе см.: наст. изд., т. XXIV, коммент. к ДП 1876, декабрь, гл. I, § 1 "Опять о простом, но мудреном деле"). О тактике защиты дает представление отчет о судебном заседании: "Подсудимый не отрицал факта напечатания слов государя и начала речи депутата без разрешения министра двора, но виновным себя не признал. Защитник, присяжный поверенный Гаевский, доказывал, что в приведенных словах не выражается высочайшая ноля, а это есть восклицание и скорее привет, ласковое обращение; между тем закон требует разрешение министра двора для напечатании лишь таких слов государя, в которых выражается его воля, и что настоящее дело неправильно возбуждено Цензурным комитетом, так как, по мнению защиты, оно могло быть начато только по почину министра двора" (Г, 1873, 13 июня, No 162; ср.: СПбВед, 1873, 13 июня, No 160).
Юрист и литератор Виктор Павлович Гаевский был одним из основателей Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым (Литературного фонда) и активным его членом. В течение многих лет (1862--1888) он неизменно состоял в Комитете Общества, занимая различные должности. В феврале 1863--начале 1865 г. членом Комитета был и Достоевский. 12 февраля 1863 г. он принял у Гаевского обязанности секретаря, а через год секретарем снова стал Гаевский (Р. Б. Заборова. Ф. М. Достоевский и Литературный фонд. По архивным документам. -- РЛ, 1975, No 3, стр. 158--170; XXV лет. 1859--1884. Сборник, изданный Комитетом Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым. СПб., 1884, стр. 43, 51, 57).
Двухдневный арест Достоевский отбывал на гауптвахте на Сенной площади (ныне площадь Мира) с 11 часов утра 21 марта до 11 часов утра 23 марта 1874 г. А. Г. Достоевская рассказывает: "Вернулся из-под ареста Федор Михайлович очень веселый и говорил, что превосходно провел два дня! Его сожитель по камере, какой-то ремесленник, целыми часами спал, а мужу удалось без помехи перечитать "Les Misérables" <"Отверженные"> Виктора Гюго, произведение, которое он высоко ценил.
-- Вот и хорошо, что меня засадили, -- весело говорил он, -- а то разве у меня нашлось бы когда-нибудь время, чтобы возобновить давнишние чудесные впечатления от этого великого произведения" (Достоевская, А. Г., Воспоминания, стр. 257--259).
Об этом эпизоде из жизни Достоевского писали также в своих воспоминаниях В. В. Тимофеева (Достоевский в воспоминаниях, т. II, стр. 178--179) и Вс. С. Соловьев (там же, стр. 198--201).
По поводу своего ареста Достоевский познакомился с А. Ф. Кони, занимавшим в то время пост председателя С.-Петербургского окружного суда. По свидетельству А. Г. Достоевской, Кони "сделал все возможное, чтобы арест мужа произошел в наиболее удобное для него время" (Достоевская, А. Г., Воспоминания, стр. 253).