На парижскую чернь, о подвигах которой он вычитал раз на всю жизнь в томах Тьера и Рабо. {На парижскую чернь ~ Рабо. запись на полях. }
Искусство для искусства, высочайший представитель. А между тем это было не так, потому что Некрасов был воистину печальник горя народного. Не извиняйте же его ухищрениями.
Самое главное спасение в том, чтоб прибегнуть к правде полной. Примем же Некрасова вполне тем, каким он был в самом деле.
Весь вопрос сводится на то: { К тексту: Весь вопрос сводится на то -- вариант: Весь вопрос в том} был ли он искренен.
Выкупил ли он искренностью -- конечно нет, но был честным.
Удовлетворяли ли его мгновения раскаяния? Это его дело. По-нашему, страдания должны быть сильнее по мере падения, и если он удовлетворялся мгновениями и плутовал сам с собою и говорил такие фразы, что без практичности я бы не удержал "Современник", то тем больше и жгучее должен был страдать после этого от презрения к самому себе, и страдал наверно, и был наверно судьей себе неумолимым. Но мы имеем ли право быть такими судьями.
Сами, страсти наши, не так много смеем, как Некрасов.
(И тут: оправдываю ли я Некрасова -- нет, нисколько.) Он не прав -- это незыблемо. Но и мы-то святые ли. Эти две вещи друг друга не оправдывают, а лишь на нас налагают обязанности.
Признал правду народную. Человек, который мог до такой силы возвыситься, не мог быть только мимом и заказным поэтом. {Признал правду ~ заказным поэтом, запись на полях. }
В воспоминаниях Сергея Аксакова звучит несравненно больше правды народной, чем в Некрасове, хотя Аксаков говорит почти только о природе русской.