Стр. 115. Он признал и высокое чувство собственного достоинства в народе нашем... -- По-видимому, Достоевский имеет в виду как образы Вырина, Савельича, Пугачева, так и сказанное Пушкиным в "Рославлеве" (1831): "Ты слышала, что сказала она (m-me de Staël, мадам де Сталь,-- Ред.) этому старому, несносному шуту, который из Угождения к иностранке вздумал было смеяться над русскими бородами: "Народ, который, тому сто лет, отстоял свою бороду, отстоит в наше время и свою голову". И далее: "Неужели <...> Сеникур прав и пожар Москвы наших рук дело? Если так... О, мне можно гордиться именем россиянки! Вселенная изумится великой жертве! Теперь и падение наше мне не страшно, честь наша спасена; никогда Европа не осмелится уже бороться с народом, который рубит сам себе руки и жжет свою столицу"" (Пушкин, т. VIII, кн. 1, стр. 152, 157).
Стр. 115. Они кричали о зверином состоянии народа, о зверином положении его в крепостном рабстве... -- Ср., например, "Дневник писателя" за 1877 (май--июнь, гл. 1, § 1): наст. изд., т. XXV, стр. 124.
Стр. 116. ...просившего его пощадить барчонка, а "для примера и страха ради повесить уж лучше его, старика... -- Имеется в виду следующий эпизод из "Капитанской дочки": "Меня притащили под виселицу <...> Вдруг услышал я крик: "Постойте, окаянные! погодите!.." Палачи остановились. Гляжу: Савельич лежит в ногах у Пугачева. "Отец родной! -- говорил бедный дядька. -- Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти его; за него тебе выкуп дадут, а для примера и страха ради, вели повесить хоть меня старика!"" (Пушкин, т. VIII, кн. 1, стр. 325).
Стр. 116. Умаление Пушкина как поэта, более исторически, более архаически преданного народу, чем на деле,-- ошибочно... -- Достоевский полемизирует с мнением Скабичевского, который, противопоставляя Пушкина, Лермонтова, с одной стороны, и Некрасова -- с другой, подчеркивал преимущественное значение последнего на том, в частности, основании, что Пушкин и Лермонтов "были чужды" живому, окружавшему их народу. "Правда, и они заимствовали иногда мотивы и образы для своих произведений из так называемой "народной поэзии", но это были не живые мотивы и образы, взятые непосредственно из жизни, а архаические, которые они извлекали из разных памятников прожитой старины и приноравливали их к вкусам и потребностям все той же среды, жизнью которой сами жили и для которой творили..." (БВ, 1878, 6 января, No 6).
Стр. 116. ... фигуры летописца в "Борисе Годунове"... -- Еще в статье первой "Книжность и грамотность" из "Ряда статей о русской литературе" Достоевский, полемизируя с критиком С. С. Дудышкиным, отрицавшим народность этого пушкинского героя, писал: "Вообразите, например, хоть бы образ русского летописца в "Борисе Годунове". Вам вдруг говорят, что в нем нет ничего русского, ни малейшего проявления народного духа, потому что это лицо выдуманное, сочиненное; потому что никогда не бывало у нас, при царях московских, таких уединенных, независимых монахов-летописцев, которые умерли для света и для которых истина в их елейном смиренномудром прозрении стала дороже всего; летописцы, говорят нам, были люди чуть не придворные, любившие интригу и тянувшие в известную сторону. Да хоть бы и так, вскрикиваете вы в удивлении: неужели пушкинский летописец, хоть бы и выдуманный,-- перестает быть верным древнерусским лицом? Неужели в нем нет элементов русской жизни и народности, потому что он исторически неверен? А поэтическая правда?" И далее: "Пушкин был народный поэт одной части; но эта часть <...> была сама русская <...> Она очень хорошо поняла, что и летописец, что и Отрепьев, и Пугачев, и патриарх, и иноки, и Белкин, и Онегин, и Татьяна -- все это Русь и русское" и т. д. См.: наст. изд., т. XIX, стр. 9,15; см. также комментарий, стр. 235. Достоевский вспоминает пушкинского летописца в "Братьях Карамазовых", где Митя Карамазов цитирует строку из монолога этого героя (см. наст. изд., т. XIV, стр. 367) и в пушкинской речи (1880): "О типе русского инока-летописца, например, можно было бы написать целую книгу, чтоб указать всю важность и всё значение для нас этого величавого русского образа, отысканного Пушкиным в русской земле, им выведенного, им изваянного и поставленного пред нами теперь уже навеки в бесспорной, смиренной и величавой духовной красоте своей как свидетельство того мощного духа народной жизни, который может выделять из себя образы такой неоспоримой правды" и т. д. (см. выше, стр. 144).
Стр. 116. ... до изображения спутников Пугачева... -- Спутники Пугачева, "господа енаралы", в числе других характеров и сцен "Капитанской дочки" в свое время были отмечены Белинским как художественное достижение Пушкина: ""Капитанская дочка" -- нечто вроде "Онегина" в прозе <...> Многие картины, по верности, истине содержания и мастерству изложения -- чудо совершенства. Таковы портреты отца и матери героя, его гувернера-француза и в особенности его дядьки из псарей, Савельича, этого русского Калеба,-- Зурина, Миронова и его жены, их кума Ивана Игнатьевича, наконец, самого Пугачева, с его "господами енаралами"..." (Белинский, т. VII, стр. 577).
Стр. 116. ... песнях будто бы западных славян... -- Речь идет о "Песнях западных славян" (1834), сопровожденных (в издании: "Стихотворения Пушкина", ч. IV. 1835) предисловием автора. В нем назывался источник, вдохновивший поэта (La Guzla, ou choix de Poésies Illyriques, recueillies dans la Dalmatie, la Bosnie, la Croatie et l'Herzégowine. Paris, 1827), и раскрывалась мистификация Мериме (1803--1870), жертвой которой оказались А. Мицкевич и отчасти Пушкин. Создавая свои "Песни", Пушкин шел в том же направлении, что и Мериме: из шестнадцати "Песен" одиннадцать служат подражанием французскому оригиналу, две взяты из сборника народных сербских песен и три сочинены самим поэтом.
Достоевский с неизменным восхищением говорил об этих "Песнях". "Конечно, этих песен нет в Сербии, поются у них другие, но это все равно: пушкинские песни -- это песни всеславянские, народные, вылившиеся из славянского сердца, в духе, в образе славян, в смысле их, в обычае и в истории их" (см. наст. изд., т. XXV, стр. 39--41). См. также "Ряд статей о русской литературе": наст. изд., т. XIX, стр. 15--16. В письме к А. Н. Майкову от 15 (27) мая 1869 г. Достоевский, излагая свой замысел из русской истории, цитирует первый стих первой из пушкинских "Песен": "Король ходит большими шагами" ("Видение короля").
Стр. 116. ... прелестные шутки Пушкина, как, например, болтовня двух пьяных мужиков... -- Имеется в виду стихотворение "Сват Иван, как пить мы станем..." (1833). Это стихотворение Пушкина, как и следующее ("Сказка о Медведихе"), Достоевский упоминает позднее в пушкинской речи (1880). См. стр. 144.
Стр. 116. ... или Сказание о медведе... -- Имеется в виду не оконченная Пушкиным "Сказка о Медведихе" (1830?). Среди других любимых стихотворений поэта, как свидетельствует Е. А. Штакеншнейдер, Достоевский читал и эту "Сказку": "Достоевский прочел изумительно "Пророка". Все были потрясены <...> Затем прочел он "Для берегов отчизны дальной", свою любимую "Медведицу", немного из Данта и из Буньяна" (Е. А. Штакеншнейдер. Дневник и записки (1854--1886). М.--Л., 1934, стр. 426-- 427; Достоевский в воспоминаниях, т. II, стр. 303).