Называя передового русского дворянского и буржуазного интеллигента "скитальцем", Достоевский, без сомнения, намекал и на памятные его аудитории знаменитые слова из эпилога романа И. С. Тургенева "Рудин", служащие одним из итоговых выражений авторской оценки не только самого героя, но и других людей рудинского типа: "И да поможет господь всем бесприютным скитальцам!" (Тургенев, Сочинения, т. VI, стр. 356, 367--368; ср. наст. изд., т. XVII, стр. 290--291). {"Скитальцем" назван, впрочем, автором и Бельтов в романе А. И. Герцена "Кто виноват?" (1845--1846); см.: Герцен, т. IV, стр. 122.} Наконец, в журнале братьев Достоевских "Время" были впервые напечатаны автобиографические очерки Ап. Григорьева "Мои литературные и нравственные скитальчества" (Вр, 1862, No 11, стр. 5--31; No 12, стр. 378--391). Ср. также наст. изд., т. X, стр. 20; т. XIII, стр. 373-374; т. XVII, стр. 330-334.
Другое -- спорное на наш взгляд -- предположение о генезисе термина "скиталец" у Достоевского, связывающее его с названием романа Метьюрина "Мельмот Скиталец", см. в кн.: Д. Благой. От Кантемира до наших дней, т. 1. М., 1972, стр. 493--494. См. обоснованную критику гипотезы Д. Д. Благого в статье: М. П. Алексеев. Ч. Р. Метьюрин и его "Мельмот Скиталец" -- В кн.: Ч. P. Метьюрин. Мельмот Скиталец. Л., 1976, стр. 673.
Революционно-демократическая критика в оценке исторических судеб русской литературы, как и в решении всех вопросов русской жизни, исходила, как указал В. И. Ленин, в первую очередь, из задач борьбы с крепостным правом. {В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 2, стр. 520.} Отсюда -- и те два тезиса, которые разделялись главными ее представителями от Белинского до Добролюбова и Писарева. Первый из указанных тезисов -- оценка Пушкина как "поэта-художника" (в противовес Лермонтову и Гоголю как родоначальникам социально-критического направления в русской литературе), второй -- убеждение, что уровень общественной жизни самодержавно-крепостнической России не дает пока права представителям русской литературы оцениваться наравне с представителями литературы мировой -- это право они приобретут,-- так полагал еще Белинский,-- лишь после того, как Россия завоюет политическую свободу и в социально-экономическом отношении сравнится с другими передовыми странами Европы или превзойдет их. При всем остром социально-критическом содержании этих тезисов они отражали известную прямолинейность в понимании исторического прогресса, недооценку его неравномерности. Прямолинейность эта обусловила неточные акценты в оценке Пушкина Белинским и Чернышевским (см. об этом: Пушкин. Итоги и проблемы изучения. М.--Л., 1966, стр. 33--73). Позднее отвлеченный рационализм В. А. Зайцева, а затем Писарева привел их к полемике с оценкой Пушкина Белинским и Чернышевским и даже к "нигилистическому" его-отрицанию.
В своей речи 7 июня 1880 г. Тургенев сохранил верность основным акцентам статей Белинского о Пушкине: "Пушкин, повторяем, был нашим первым поэтом-художником",-- заявил он вслед за Белинским (Тургенев, Сочинения, т. XV, стр. 67). И далее: "Вопрос: может ли он назваться поэтом национальным, в смысле Шекспира, Гете и др., мы оставим пока открытым" (там же, стр. 69). "Под влиянием старого, но не устаревшего учителя -- мы твердо этому верим -- законы искусства, художнические приемы вступят опять в свою силу и -- кто знает? -- быть может, явится новый, еще неведомый избранник, который превзойдет своего учителя и заслужит вполне название национально-всемирного поэта, которое мы не решаемся дать Пушкину, хотя и не дерзаем его отнять у него" (там же, стр. 75).
Следует иметь в виду, что славянофилы в лице К. С. и И. С. Аксаковых, А. С. Хомякова и других, хотя они подходили к оценке Пушкина с иных идеологических позиций, также не разделяли взгляда на Пушкина как на национального поэта. Подобному признанию противоречили религиозные идеалы славянофильства, как и романтический характер славянофильской эстетики: "...не тайна,-- писал по этому поводу H. H. Страхов,-- холодность наших славянофилов к нашему Пушкину. Она заявляется издавна и постоянно. Это печальный факт, который еще и еще раз свидетельствует о безмерной путанице нашей жизни". {Н. Страхов. Заметки о Пушкине и других поэтах. СПб., 1888, стр. 4.} И далее: "...не из славянофильства он (Достоевский,-- Ред.) почерпнул то восторженное поклонение Пушкину, которое так блистательно выразил и которое дало ему победу". {Там же стр. 120.} "Пушкин -- это наше право на Европу и на нашу европейскую национальность, а вместе с тем и право на нашу самобытную особенность в кругу других европейских национальностей,-- не на фантастическую и изолированную особенность, а на ту, какую бог дал, какая сложилась из напора реформы и отсадков, коренного быта, и вот почему его не любят славянофилы...",-- заявлял еще раньше Аполлон Григорьев. {А. Григорьев. Собр. соч., вып. 12. М., 1916, стр. 32.}
В речи о Пушкине Достоевский, как и Тургенев, в очень многом и существенном опирался на статьи Белинского о Пушкине и его эстетические принципы в целом. {См.: Белинский, т. VII, стр. 333, 436--437; ср.: Кирпотин, Достоевский и Белинский, стр. 248--279.} Но в то же время свою оценку Пушкина Достоевский подчинил основному общему комплексу своих, расходившихся с суждениями Белинского, эстетических и идейно-политических идей.
Из других статей 1820--1860-х годов о Пушкине, повлиявших так или иначе на формирование взглядов Достоевского на ход развития поэзии Пушкина в ее взаимоотношении с историей русского общества и литературы, а также на утверждение им ее национального характера, значение имели статья И. В. Киреевского "Нечто о характере поэзии Пушкина" (1828; здесь впервые творческий путь поэта разделен на три периода) и две известные статьи Гоголя -- "Несколько слов о Пушкине" (1835) и "В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность" (1847; {См.: Гоголь, т. VIII, стр. 383--384; Кирпотин, Достоевский и Белинский, стр. 263--264.} на начальные строки первой из этих статей ссылается в пушкинской речи сам писатель). Наконец, в пушкинской речи Достоевский переосмыслил ряд суждений о Пушкине А. А. Григорьева. Последний в своем понимании народности Пушкина делал особый акцент, как и Достоевский, на любви поэта к "смиренному" "белкинскому" началу. Начало это Григорьев рассматривал как антитезу "гордому" типу Сильвио и другим героям -- носителям начала романтического индивидуализма. А. А. Григорьев не протягивал, однако, подобно Достоевскому, от байронических героев 20--30-х годов прямых историко-культурных и психологических нитей к образам позднейших "русских скитальцев" в том несравненно более широком и емком смысле слова, какое приобрел этот термин в устах Достоевского, включившего в число русских скитальцев также народников-семидесятников и тем самым наполнившего его актуальным, трепетным общественно-политическим содержанием.
Не только декабристы и "лишние" люди из дворян 40--50-х годов, но и горстка героической народнической молодежи, вступившей в 70-е годы в отважное и трагическое единоборство с самодержавием,-- по Достоевскому,-- представители одного и того же глубоко национального типа беззаветного и бескорыстного искателя общественно-исторической правды и справедливости. Тип этот закономерно порожден русской историей. И автор пушкинской речи призвал своих слушателей воздать должное этим "скитальцам" (при всем критическом отношении к ним писателя) в истории идейных исканий русского общества на пути к народной и общечеловеческой правде. Тем самым Достоевский -- художник и мыслитель поднялся в пушкинской речи на исключительную историческую высоту. Страстная любовь к Пушкину, художническое проникновение в идеи и образы его произведений слились в его речи воедино с несомненным, горячим демократизмом, с признанием народа основой национальной жизни и культурного творчества. Осмысляя путь Пушкина, а также его наследников и продолжателей как этапы единого исторически закономерного и необратимого движения мыслящей части русского общества к народу, признавая русского "скитальца" (в том числе -- революционера) национальным типом и выражая одновременно горячую веру в то, что лишь единение интеллигенции и народа может послужить исходной точкой для продвижения к светлому будущему России и человечества, утверждая неразрывность судеб России и Европы, единство национального самосознания и гуманистического идеала братства народов, Достоевский выступил в пушкинской речи провозвестником политически неоформленных, стихийных, демократических чаяний и идеалов широких слоев русского общества. Уверенность в поступательном движении человечества, в будущем гармоническом братстве людей без различия языков и наций соединена в пушкинской речи со страстной любовью к России, глубокой верой в русского человека и его способность своей "всемирной отзывчивостью" и братским участием способствовать движению России и человечества к "мировой гармонии".
Говоря о Пушкине, о национальном и мировом значении его творчества, Достоевский говорил не об одном Пушкине. Он думал вместе с тем о миссии писателя и о миссии литературы вообще, о ее роли в общественной и культурной жизни России и всего человечества. Достоевский стремился разъяснить своим современникам и потомству, как он понимает исторический смысл деятельности и Пушкина, и его учеников и продолжателей.
Не только Пушкин, но и его ученики (в том числе сам Достоевский) были верпы, по мысли последнего, прежде всего русской истории. Ибо героем их был, говоря словами писателя, "все тот же русский человек, только в разное время явившийся. Человек этот <...> зародился как раз в начале второго столетия после великой петровской реформы, в нашем интеллигентном обществе, оторванном от народа, от народной силы..." (стр. 137--138).