Порожденный русской историей характер мыслящего и беспокойною "скитальца", час исторического рождения и первую фазу жизни которого зафиксировал Пушкин, не умер и не отошел в прошлое вместе с его эпохой, но продолжал жить, углубляться и развиваться дальше после смерти Пушкина. И позднейшие русские писатели, начиная с Лермонтова и Гоголя и вплоть до Толстого и Достоевского, были призваны историей в своем творчестве продолжать работу над решением той же самой исторической задачи, начало работы над которой положил Пушкин.
Итак, национальная жизнь, жизнь народа и человечества порождают, по Достоевскому, в своем движении определенные исторические типы, характеры, ситуации, специфические особенности которых в каждую эпоху обусловлены характерными для нее "законами истории" (см. т. XXVII). Литература же угадывает и отражает эти типы и характеры. Вот почему Достоевский резко полемизировал с представлением, что образы Алеко и Онегина явились в русской литературе как результат подражания байроновским героям.
Роль Байрона для Пушкина состояла в том, что он разбудил в поэте то, что было заключено "во глубине души его", и помог проявлению его поэтической "самостоятельности", ибо позволил Пушкину зорко разглядеть в русской действительности, схватить и изобразить "безошибочно" глубоко национальный тип русского скитальца, искателя не одного своего узколичного, эгоистического, но общего, всечеловеческого счастья,-- тип, который был, по Достоевскому, "типом постоянным и надолго у нас, в нашей Русской земле поселившимся" (стр. 137).
Перед Пушкиным и позднейшей русской литературой развертывалась великая историческая драма национальной жизни. Сотни и тысячи выходцев из господствующих образованных слоев общества отрывались от этих слоев, становясь "русскими скитальцами", которым, чтобы "успокоиться" и "примириться", нужно было не малое, узколичное, эгоистическое, но большое, общечеловеческое, "всемирное счастье". И начиная с Пушкина русская литература как живая и органическая часть жизни русского общества отражала беспокойство и скитальчество этих выходцев из образованных верхов, их трагические блуждания, их поиски путей к всемирному счастью и к воссоединению с народом. Тем самым Пушкин и позднейшие русские писатели не только верно отражали и выражали центральные трагические темы жизни своей страны, но и активно участвовали в решении всех самых сложных, запутанных вопросов русской и мировой истории, освещая обществу и пароду настоящее, а вместе с тем -- пути, ведущие от него к будущему.
Глубокое проникновение художника в суть национальной жизни, умение верно схватить ее потребности и идеалы, ее скрытые возможности и перспективы, видеть те элементы будущего, которые скрыты в настоящем, хотя элементы эти не осознаются сколько-нибудь отчетливо другими, менее чуткими участниками национальной жизни, делают великого поэта не только верным изобразителем настоящего, его типов и характеров, но и сообщают его творчеству в большей или меньшей степени пророческое значение, ибо они делают его угадчиком будущего, таящегося в настоящем.
Особую заслугу Пушкина Достоевский видел в том, что великий поэт сумел подойти и к народу, и к простому русскому человеку (эта мысль впервые выражена уже в "Бедных людях") не извне, а изнутри. Поэт смог оценить и полюбить в них их живую душу, без всякой снисходительности или проявлений барского, "господского" отношения к народу, взгляда на него сверху вниз.
Пушкин, по оценке Достоевского, всецело, до конца, сердечно и беспредельно проникся тем глубинным миросозерцанием, которое подспудно, часто стихийно, неосознанно на протяжении многих веков жило в душе русского человека из народа, направляя его историческую деятельность: именно поэтому, говоря о "всеотзывчивости" и "всемирности" Пушкина, Достоевский понял их не как черты индивидуального своеобразия Пушкина-поэта, а как черты национально-народные, отражающие психический склад множества русских людей: "И эту-то <...> главнейшую способность нашей национальности он именно разделяет с народом нашим, и тем, главнейше, он и народный поэт" (стр. 145).
Однако в пушкинской речи особенно отчетливо проявились и основные, общие противоречия, которые характерны для всего мировоззрения и творчества позднего Достоевского.
Последние годы царствования Александра II были временем глубочайшего политического кризиса самодержавия,-- и это отчетливо ощущали не только мыслящие представители русского общества, но и само царское правительство, лавировавшее между планами созыва "земского собора" и жесточайшей реакцией. Все общественные силы были в большей или меньшей степени охвачены сознанием глубины и напряженности этого кризиса, наэлектризованы желанием найти из него выход. И, как показалось на первый взгляд многим слушателям речи Достоевского, она если и не давала решения "проклятых" вопросов политической жизни России, то, по крайней мере, остро ставила эти вопросы -- и тем самым откровенно формулировала мысль о необходимости найти пути не частичного, а коренного переустройства всех условий тогдашней русской жизни,-- такого переустройства, которое отвечало бы и самоотверженности и максимализму устремлений передовой части русского общества, персонифицированной Достоевским в образе "исторического русского скитальца", и извечным национально-народным идеалам и чаяньям.
Однако остро поставив в пушкинской речи основные вопросы исторической жизни тогдашней России, Достоевский не смог дать на них ответа, который соответствовал бы реальным потребностям и устремлениям русского общества. Высоко оценив максимализм требований "русского скитальца", признав, что потребность человечества не в узкокорыстном, "малом", идеале буржуазно-мещанского благополучия, а в создании на земле новой "мировой гармонии" исторически закономерна и оправдана, Достоевский в противоречие с этим закончил свою речь призывом к смирению.