Посредницей Каткова, помогавшей ему в осуществлении его плана напечатать речь Достоевского в "Московских ведомостях", была, по-видимому, писательница, близкая к славянофильскому направлению, О. А. Новикова, писавшая Достоевскому 9 июня (без сомнения, по поручению Каткова): "Вашей гениальной речи не подобает появиться в Чухонских Афинах (Петербурге,-- Ред.); Катков будет счастлив напечатать ее на каких угодно условиях; в этом не сомневаюсь..." (ЛН, т. 86, стр. 510).
9 июня же, днем, беловой автограф речи Достоевский передал секретарю редакции "Московских ведомостей", К. А. Иславину, обещавшему к утру 10 июня, до отъезда писателя из Москвы, изготовить набор, чтобы Достоевский еще в Москве смог прочесть корректуру. {Обещание это исполнено не было. См. об этом ниже.} Вечером же в присутствии М. А. Поливановой писатель окончательно отказал Юрьеву в просьбе дать статью для "Русской мысли", заявив: "Вот явится моя речь в газете, ее прочтет гораздо большее число людей, а потом, в августе, выпущу ее в единственном выпуске "Дневника писателя" и пущу номер по двадцати копеек" (Достоевский в воспоминаниях, т. II, стр. 360; ср.: ЛН, т. 86, стр. 509).
Выехав утром 10 июня из Москвы в Старую Руссу, Достоевский 12 июня пишет отсюда Иславину с просьбой "сохранить листки рукописи <...> и немедленно по напечатании выслать их мне сюда, в Старую Руссу". Смысл этой просьбы поясняет следующее письмо к Иславину от 20 июня, где Достоевский вновь настойчиво требует: "...выслать мне сюда писанные листки моей статьи <...> ибо они нужны мне для отдельного оттиска "Дневника писателя", который намеревался издать к 1-му июля". Аналогичную просьбу Достоевский повторяет в тот же день в письме к M. H. Каткову: "Немедленно по появлении моей статьи в "Моск<овских> в<едомостях>" <...> выслать мне сюда писанные листки моей статьи (рукопись), хотя бы испачканные и разорванные при наборе, ибо они нужны мне для отдельного оттиска "Дневника писателя", который намеревался издать к 1-му июля". И далее: "...если еще несколько дней не получу просимого, то, по обстоятельствам моим и за работами в "Р<усскии> в<естник>, издать "Дневник" будет уже поздно, отчего неминуемо потерплю ущерб".
13 июня Достоевский писал в цитированном выше письме к С. А. Толстой то же самое: "...к 1-му числу июля я издаю "Дневник писателя", то есть единственный No на 1880-й год, в котором и помещу всю мгю речь, уже без выпусков и со строгой корректурой" (в "Московских ведомостях)) речь была напечатана без авторской корректуры).
Здесь же Достоевский писал, что речь его "не простят в разных литературных закоулках и направлениях. Речь моя скоро выйдет (кажется, уже вышла вчера, 12-го, в ("Московских ведомостях"), {Первоначально пушкинская речь (как свидетельствуют пометы Достоевского, сделанные на наборной рукописи) должна была появиться в двух номерах "Московских ведомостей" -- первая половина ее (до слов "Татьяна не могла пойти за Онегиным", стр. 143) -- в No 162 от 13 июня, а продолжение -- в одном из следующих номеров. Но, очевидно, по решению Каткова, она была напечатана 13 июня в одном номере газеты. Передавая наборную рукопись Иславину, Достоевский указал ему те части и отдельные фразы речи, которые были выброшены им во время ее произнесения; некоторые из них были зачеркнуты им самим еще раньше, другие перечеркнуты синим карандашом Иславина (см. стр. 338). С этими сокращениями (без посылки Достоевскому обещанной корректуры) текст речи и был напечатан в газете. Возвращая Достоевскому рукопись пушкинской речи и посылая ему номер "Московских ведомостей", где она была напечатана, К. Иславин 17 июня писал ему: "Михаил Никифорович, просматривая корректуры вашего очерка, стеснялся изменить некоторые, как Вы выражаетесь, "шероховатости слога и липшие фразы", вырвавшиеся у Вас наскоро; он теперь даже жалеет, что не исправил их..." (ЛН, т. 86, стр. 510). Эти слова Иславина, как верно отметил И. Л. Волгин (ВЛ, 1980, No 6, стр. 196),-- еще одно свидетельство критического отношения редактора "Московских ведомостей" к пушкинской речи. По тексту "Московских ведомостей" пушкинская речь сразу же была перепечатана рядом других московских, петербургских и провинциальных периодических изданий ("Современные известия", М., 14 июня, No 162; "Русская газета", М., 14 июня, No 73; "Орловский вестник", 18 июня, No 61; "Харьков", 17 июня, No 631; 18 июня, No 632; "Семейное чтепие", СПб., 22 июня, No 22; 29 июня, No 23, и др. Полный список перепечаток речи Достоевского см.: Достоевская, А. Г., Библиографический указатель, стр. 48--49). Текст, опубликованный в "Московских ведомостях", был положен Достоевским в основу и при перепечатке пушкинской речи в качестве второй главы "Дневника писателя" 1880 г.} и уже начнут те ее критиковать -- особенно в Петербурге. По газетным телеграммам вижу, что в изложении моей речи пропущено буквально все существенное, то есть главные два пункта. 1) Всемирная отзывчивость Пушкина и способность совершенного перевоплощения его в гении чужих наций -- способность небывавшая еще ни у кого из самых великих всемирных поэтов, и во-2-х, то, что способность эта исходит совершенно из нашего народного духа, а стало быть, Пушкин в этом-то и есть наиболее народный поэт. (Как раз накануне моей речи Тургенев даже отнял у Пушкина (в своей публичной речи) значение народного поэта. О такой же великой особенности Пушкина: перевоплощаться в гении чужих наций совершенно никто-то не заметил до сих пор, никто-то не указал на это). Главное же я, в конце речи, дал формулу, слово примирения для всех наших партий и указал исход к новой эре. Вот это-то все и почувствовали, а корреспонденты газет не поняли или не хотели понять". Если в письмах к Иславину, Каткову и С. А. Толстой говорится о намерении издать "Дневник писателя" к 1 июля, причем содержание его к этому времени по плану писателя, по-видимому, должно было ограничиться перепечаткой пушкинской речи (с кратким предисловием к ней), то к началу июля план этот претерпевает изменения. 6 июля 1880 г. Достоевский в очередном письме в редакцию "Русского вестника", адресованном Н. А. Любимову, сообщает о дальнейшем изменении своего плана: "Задержан немного изданием "Дневника" (единственного номера на 1880 год, выйдет в конце июля), в котором воспроизведу мою речь в Общ<естве> люб<ителей> р<оссийской> словесности, с предисловием довольно длинным и, кажется, с послесловием, в которых хочу ответить несколько слов моим милым критикам" {Причины, побудившие отложить издание "Дневника" и сопроводить его ответом критикам пушкинской речи, делают ясными воспоминания жены писателя: "Но прошло дней десять (после возвращения Достоевского из Москвы,-- Ред.), и настроение Федора Михайловича резко изменилось; виною этого были отзывы газет, которые он ежедневно просматривал в читальне минеральных вод. На Федора Михайловича обрушилась целая лавина газетных и журнальных обвинений, опровержений, клевет и даже ругательств. Те представители литературы, которые с таким восторгом прослушали его Пушкинскую речь и были ею поражены до того, что горячо аплодировали чтецу и шли пожать ему руку,-- вдруг как бы опомнились, пришли в себя от постигшего их гипноза и начали бранить речь и унижать ее автора. Когда читаешь тогдашние рецензии на Пушкинскую речь, то приходишь в негодование от той бесцеремонности и наглости, с которою относились к Федору Михайловичу писавшие, забывая, что в своих статьях они унижают человека, обладающего громадным талантом, работающего на избранном поприще тридцать пять лет и заслужившего уважение и любовь многих десятков тысяч русских читателей" (Достоевская, А. Г., Воспоминания, стр. 365--366).} (прежде всего, А. Д. Градовскому). В связи с тем, что план номера подвергся расширению по сравнению с первоначальным замыслом, издание "Дневника" было отложено с начала июля на август.
Более подробный отчет о ходе работы над "Дневником" содержит письме к Е. А. Штакеншнейдер от 17 июля. "Я еще в Москве,-- пишет здесь Достоевский. -- решил, напечатав мою речь в "Моск<овских> ведомостях", сейчас же издать в Петербурге один No "Дневника писателя" -- единственный номер на этот год, а в нем напечатать мою речь и некоторое к ней предисловие, пришедшее мне в голову буквально в ту минуту на эстраде, сейчас после моей речи, когда, вместе с Аксаковым и всеми, Тургенев и Анненков тоже бросились лобызать меня, и, пожимая мне руки, настойчиво говорили мне, что я написал вещь гениальную! Увы, так ли они теперь думают о ней! И вот мысль о том, как они подумают о ней, сейчас как опомнились бы от восторга, и составляет тему моего предисловия. Это предисловие и речь я отправил в Петербург в типографию и уж и корректуру получил, как вдруг и решил написать и еще новую главу в "Дневник", profession de foi, с обращением к Градовскому. Вышло два печатных листа, написал -- всю душу положил и сегодня, всего только сегодня, отослал ее в Москву, в типографию <...> "Дневник" выйдет около 5-го августа...".
Дополнения к этому письму, касающиеся замысла и творческой истории первой и последней глав августовского номера "Дневника", содержат два других письма -- к В. Ф. Пуцыковичу от 18 июля и к К. П. Победоносцеву от 25 июля.
В первом письме говорится: "Здесь (в Старой Руссе,-- Ред.) тотчас же засел за "Карамазовых", написал три листа, {Имеются в виду первые пять глав одиннадцатой книги романа (см. наст. изд., т. XV, стр. 440).} отослал и затем тотчас же, не отдохнув, написал один No "Дневника писателя" (в который войдет моя речь), чтоб издать его отдельно как единственный No в этом году. В нем и ответы критикам, преимущественно Градовскому. Дело уже идет не о самолюбии, а об идее. Новый, неожиданный момент, появившийся в нашем обществе на празднике Пушкина (и после моей речи), они бросились заплевывать и затирать, испугавшись нового настроения в обществе, в высшей степени ретроградного по их понятиям. Надо было восстановить дело, и я написал статью до того ожесточенную, до того разрывающую с ними все связи, что они теперь меня проклянут на семи соборах. Таким образом, в месяц по возвращении из Москвы я написал буквально шесть листов печати".
Аналогичные сведения содержатся в письме к Победоносцеву от 25 июля 1880 г.: "...кроме "Карамазовых" издаю на днях в Петербурге один No "Дневника писателя" -- единственный No на этот год. В нем моя речь в Москве, предисловие к ней, уже в Старой Руссе написанное, и наконец, ответ критикам, главное Градовскому. Но это не ответ критикам, а мое profession de foi на всё будущее. Здесь уже высказываюсь окончательно и непокровенно, вещи называю своими именами. Думаю, что на меня подымут все камения. Не разъясняю Вам далее, выйдет в самом начале августа 5-го числа или даже раньше <...> То, что написано там,-- для меня роковое".
Из приведенных свидетельств видно, что работа над "Дневником писателя" 1880 г., начатая в мае (пушкинская речь), после перерыва, вызванного сначала поездкой в Москву на пушкинские празднества, а затем -- по возвращении в Старую Руссу -- работой над "Братьями Карамазовыми", была продолжена там же во второй половине июня и первой половине июля (до 17). В конце июня и начале июля (до 6) Достоевский реализовал мысль, возникшую еще в Москве, во время чтения речи,-- сопроводить ее предисловием, после чего наборная рукопись первой и второй глав "Дневника" были направлены из Старой Руссы в Петербург. Но к этому времени у Достоевского уже возник план продолжения -- ответа критикам пушкинской речи, который составил третью главу. Решающую роль для рождения ее замысла сыграло появление названной выше статьи Градовского "Мечта и действительность". Начатая под свежим впечатлением статьи Градовского, в качестве полемической отповеди ему и другим оппонентам Достоевского, третья глава писалась, по-видимому, без перерыва, с огромным подъемом и увлечением и была закончена 17 июля 1880 г., после чего переписанные А. Г. Достоевской с ее стенограммы начисто последние листы "Дневника" также ушли в типографию.