Для верного истолкования и оценки вступительной, первой главы "Дневника писателя" за 1880 г. важно учитывать, что эта глава, так же как и заключительная, третья глава "Дневника", писалась не одновременно с пушкинской речью, но, как и статьи многочисленных критиков и оппонентов Достоевского, "на другой день" после пушкинского праздника, т. е. тогда, когда писатель не мог не сознавать, что речь его не только не содействовала тому примирению противоположных политических группировок и направлений, к которому Достоевский в ней призывал, но способствовала еще более открытому и резкому их размежеванию. Не случайно поэтому многие идеи пушкинской речи подверглись в предпосланном ей в "Дневнике писателя" "Объяснительном слове" довольно существенной полемической переакцентировке.

В пушкинской речи Достоевский не только придал широкий символический смысл образу "исторического русского скитальца", угаданного Пушкиным и продолжавшего оставаться, по оценке Достоевского, центральной фигурой русской жизни на протяжении всего XIX в., но и отнесся к нему, при всех сделанных им оговорках, с несомненным уважением и сочувствием. В "Объяснительном слове" же возвеличенный в речи, ищущий и мятежный герой русской литературы характеризуется писателем как "отрицательный тип наш, <...> в родную почву и в родные силы ее не верующий...", тип, являющийся продуктом "оторванного от почвы" общества, "возвысившегося над народом" (стр. 129). В связи с этим Печорины, Рудины и Лаврецкие оказываются неожиданно объединенными в одном историческом ряду с Чичиковыми. "Отрицательному типу" "человека беспокоящегося и не примиряющегося" Достоевский противопоставляет "типы положительной красоты человека русского и души его", найденные Пушкиным в народной жизни, которую Достоевский резко противополагает всей "нынешней цивилизации" и "европейскому" образованию (стр. 130). "Наша нищая, неурядная земля, кроме высшего слоя своего, вся сплошь как один человек",-- формулирует Достоевский свой основной общественно-политической тезис, отделяя основную массу русской не только либеральной, но и демократической интеллигенции от народа (стр. 132).

Но если русская интеллигенция в массе своей, по словам писателя, чужда и враждебна народу и видит в нем всего лишь "косную массу", "которую всю надо пересоздать и переделать" (стр. 134), то в первую очередь Достоевский должен был бы, оставаясь последовательным, адресовать сходный упрек русскому самодержавию. Между тем, упрекая "высший слой" русского общества в отрыве от почвы, Достоевский парадоксальным образом отделяет от этого высшего слоя те общественные институты, которые были созданы первым русским помещиком и одновременно первым русским "западником" (в понимании Достоевского) -- Петром I, т. е. самодержавную государственность и послепетровскую русскую церковь. И самодержавие и православная церковь оказываются в представлении Достоевского воплощением не идей и духа Петра, но противопоставленными последним.

Таким образом, демократическая обращенность к народу, вера в его историческую самостоятельность и великое будущее оказываются в "Дневнике" 1880 г., как и в "Дневнике" прошлых лет, противоречиво слитыми с глубоко реакционным представлением Достоевского о том, что самодержавие и церковь в России его эпохи, в отличие от Западной Европы, являлись не органами господства "высшего слоя", но были институтами народными по своему духу и характеру, институтами, способными успешно противостоять грозящей России опасности развития по буржуазному, "европейскому" пути, на который ее толкает "западническая" -- и либеральная, и демократическая -- интеллигенция.

Ложная и реакционная мысль о том, что самодержавие и православие более "народны", чем идеалы передовой дворянской и демократической интеллигенции, разворачивается Достоевским в третьей главе "Дневника" в полемике с Градовским. Достоевский беспощадно критикует в этой заключительной главе "Дневника" за 1880 г. куцые либеральные идеалы Градовского и любых подобных ему представителей "профессорской", либерально-буржуазной мысли 70--80-х гг., с подлинно плебейской ненавистью он обрушивается на всех тех, кто снисходительно, "сверху вниз", смотрит на простой, "черный" народ. Такой барский взгляд на народ был -- в полемическом пылу утверждает он -- в известной мере свойствен порой и людям, превосходившим неизмеримо Градовского, каковы были, по оценке Достоевского, русские "люди 40-х годов" из круга Герцена и Огарева. Писатель подчеркивает также, что объяснять историческую необходимость появления типа "русского скитальца" одними задачами борьбы с крепостным правом, с Держимордами и Сквозниками-Дмухановскими недостаточно. Ибо перед Россией и человечеством стоит задача полного, радикального изменения всего существующего строя жизни, уничтожения не только крепостнических, но и тех "цивилизованных", "европейских" форм неравенства и угнетения, классово-антагонистической природы которых не видят Градовский и другие буржуазные прогрессисты. Поэтому Достоевский прав и тогда, когда он утверждает, что для создания грядущей "мировой гармонии" необходим переворот в существующей системе как общественных, так и нравственных представлений и ценностей. И в то же время, доказывая, что общественные и нравственные вопросы неотделимы друг от друга, Достоевский, не замечая этого, на деле тут же отрывает нравственные идеалы от общественных, приписывая самодержавию и православию значение внеисторических нравственных ценностей, адекватно выражающих исконные и вечные идеалы народной России, противостоящие в глазах Достоевского-публициста "западному", холодному и рационалистическому идеалу общественного "муравейника", лишенного внутреннего человеческого тепла и объединяющего духовно-нравственного начала.

Как и для пушкинской речи, до нас дошли рукописные материалы, документирующие все основные стадии работы Достоевского над первой и третьей главами "Дневника",-- первоначальный черновой автограф с набросками к главе третьей, черновой автограф завершенного связного текста первой и третьей глав, переписанные со стенограммы рукою А. Г. Достоевской их наборные рукописи со вставками и исправлениями рукою писателя и правленная им корректура первой главы (ср. стр. 347). Свод вариантов всех этих рукописных материалов см.: стр. 273--348.

Печатался августовский выпуск "Дневника писателя" на 1880 г. в Петербурге, в типографии братьев Пантелеевых. Цензурное разрешение -- 1 августа 1880 г. Относительно размеров тиража этого выпуска мемуаристы в своих показаниях расходятся. А. Г. Достоевская сообщает: "Для издания этого номера мне пришлось поехать на три дня в столицу. "Дневник" со статьею "Пушкин" и отповедью Градовскому имел колоссальный успех, и шесть тысяч экземпляров были распроданы еще при мне, так что мне пришлось заказать второе издание этого номера уже в большем количестве, и оно тоже все было раскуплено осенью" (Достоевская, А. Г., Воспоминания, стр. 367). Иные (более точные) данные приводит Страхов: "Один номер ("Дневника",-- Ред.), выпущенный в 1880 году (август) и содержащий в себе речь о Пушкине, был напечатан в 4000 экземплярах и разошелся в несколько дней. Было сделано новое издание в 2000 экз<емпляров> и разошлось без остатка" (Биография, стр. 300). Эти данные Страхов подтверждает размерами выручки за проданные экземпляры "Дневника" 1880 г. (там же, стр. 303). Второе издание было сделано с того же набора, что и первое, с исправлением опечаток (цензурное разрешение -- 5 сентября). После этого Достоевский к тексту "Дневника" и пушкинской речи не возвращался.

8

Выше уже говорилось, что, возбудившая энтузиазм в момент ее произнесения, пушкинская речь уже "на следующий день" вызвала острую и непримиримую общественно-политическую и литературную полемику. Причем в той напряженной, кризисной обстановке, которую самодержавие в России переживало во второй половине 1880 г., на главное место при обсуждении пушкинской речи в тогдашней периодической печати естественно и закономерно выдвинулись не взгляды Достоевского на Пушкина и на историческую миссию послепушкинской русской литературы, но более широкие -- общественно-политические и нравственные аспекты его речи. Иллюзорно-утопический призыв писателя к "смирению" и к объединению противоположных общественных сил и группировок -- правительства и общества, славянофилов и западников, революционеров и мыслящих представителей дворянства -- в общей "работе на родной ниве" не мог встретить полной поддержки ни у одного из реальных направлений общественно-политической мысли русского общества 1880-х гг.

Наиболее показательными для отношения к пушкинской речи различных общественных группировок явились ответные выступления на нее либеральных профессоров А. Д. Градовского и К. Д. Кавелина, а также Гл. И. Успенского и Н. К. Михайловского в демократических "Отечественных записках" и, наконец, язвительная критика пушкинской речи К. Н. Леонтьевым, отразившая реакцию на нее консервативных кругов.