Градовский, а позднее и Кавелин справедливо утверждали в своих статьях о пушкинской речи, что общественность и нравственность неотделимы друг от друга и что бунт "русского скитальца" был направлен, прежде всего, против самодержавия, против господства крепостников и Держиморд. Но оба они остались при этом глухи к мощному стихийно-демократическому пафосу речи Достоевского, выразившемуся в высокой оценке народных идеалов и традиций, значения их для мыслящей интеллигенции, к утверждению писателем общественного и нравственного максимализма как непреходящей, идеальной нормы, освещающей человечеству путь к будущему единению и братству народов. Провозглашенным Достоевским "всеотзывчивости" и "всемирности" русской культуры, его вере в будущее единение народов либералы Градовский и Кавелин противопоставили программу развития России по пути мирных, "западных", конституционно-буржуазных политических преобразований.
В отличие от Градовского и Кавелина публицисты "Отечественных записок" Глеб Успенский и Н. К. Михайловский справедливо указали на непримиримое глубочайшее противоречие между высокой оценкой Достоевским образа "русского скитальца" с его беспокойным исканием общего, "всемирного" счастья всех людей и призывом Достоевского к смирению, к отказу от идеалов революционной борьбы. К. Н. Леонтьев же, выразивший идеи церковников и защитников официальной государственности, признал, напротив, греховной уже самую веру Достоевского в возможность достижения на земле будущей "мировой-гармонии", ибо, по учению церкви, подлинное блаженство для людей возможно лишь в потустороннем мире, на небе, а не на земле. Вера в достижение "мировой гармонии" и земного счастья людей глубоко антицерковна по своему смыслу, утверждал Леонтьев, а потому христианство автора пушкинской речи и "Братьев Карамазовых", как и Толстого, на деле гораздо ближе к социалистическим учениям, чем к ортодоксальному церковному православию и учению отцов церкви, на которое последнее опирается. Эти три основные направления, определившиеся в ходе дискуссии о пушкинской речи, позволяют современному читателю осмыслить общую -- пеструю и неоднородную картину ее общественного восприятия современниками, обсуждения тогдашними читателями и критикой.
Первые печатные отклики на речь о Пушкине были выдержаны в восторженных тонах. Так, газета "Неделя" писала: "Достоевский произнес такую речь, какой мы не слыхивали. Если хотите, она была тоже на тему о примирении -- примирении между славянофилами и западниками во имя русского народа, носящего в себе идеал "всечеловека"" ("Неделя", 1880, 15 июня. No 24, стр. 776). "Это была молния, прорезавшая небо,-- писала в передовой статье другая газета -- "Современные известия" (1880, 9 июня, No 157). -- Никогда с такой силой не анализирован был наш великий поэт...". "Начатая довольно тихо, она (речь,-- Ред.) по мере развития ее все росла, крепчала и точно громом божиим в последнем возгласе оратора прогремела! Прежде аплодисментов ее сопровождали слезы и истерики. Да, светло, хорошо было! И откуда у этого маленького ростом человека взялись такие могучие, чудные звуки! Гений своими крылами осенил",-- говорилось в статье "Русской газеты" (1880, 12 июня, No 72) "Отблески "Пушкинских дней". Впечатление речи Достоевского".
Я. Полонский посвятил пушкинской речи стихотворение:
Смятенный, я тебе внимал,
И плакал мой восторг, и весь я трепетал,
Когда ты праздник наш венчал
Своею речью величавой,
И нам сиял народной славой
Тобою вызванный из мрака идеал,