Когда ты ключ любви Христовой превращал
В ключ вдохновляющей свободы...
( КА, 1922, т. 1, стр. 368--369; Из архива Достоевского. Письма русских писателей. М.--Пг., 1923, стр. 81).
С отрицательными отзывами выступили из газет в первые дни лишь "Молва" и "Страна". "Молва", основываясь на сокращенной телеграфной передаче текста пушкинской речи, писала следующее: "Все это очень заносчиво и потому фальшиво. Что это за выделение России в какую-то мировую особь <...> Мы то же, что и другие. Будем воспитывать в себе всечеловеческие идеалы, будем стремиться к общему сближению и умиротворению, будем трудиться наравне с другими и будем радоваться, если господь поможет нам не отставать от других и идти на одном уровне с другими по пути общечеловеческого развития и совершенствования" ("Молва", 1880, 10 июня, No 158). А спустя четыре дня после опубликования "Речи" в "Московских ведомостях" та же "Молва" оценила ее так: "Несомненно,-- писал И. Ф. Василевский (Буква),-- что Достоевский электризировал всех -- именно электризировал. Речь его, появившись в печати, потеряла 9/10 своего обаяния. Тут уже наступила очередь критики, логики, взвешиваний и спокойных подстрочных примечаний, а там было только увлечение, увлечение и увлечение. Там была -- воспользуюсь удачно сделанным сравнением -- "молния, прорезавшая небо"" (Буква. Пушкинская неделя в Москве. -- "Молва", 1880, 14 июня, No 162).
Мысль о том, что успех речи связан с ее эмоциональным воздействием, содержание же ее вызывает бурные возражения,-- становится постепенно все более распространенной: "Каждый, кто слышал или читал г-на Достоевского, знает, как трудно не подчиниться ему в то время, как он говорит или пока внимание читателя приковано к страницам его произведений,-- пишет А. Градовский. -- Только потом возникают в уме читателя разные сомнения" (А. Градовский. Мечты и действительность. -- Г, 1880, 25 июня. No 174). "Каждый, надо думать, понимал по-своему слова Достоевского и. аплодируя ему, аплодировал самому себе, своему собственному взгляду, который, думалось ему, вот, мол, хотел выразить Достоевский",-- писал журнал "Древняя и новая Россия" (1880, No 6, стр. XVIII), и продолжал: "Можно было соглашаться или не соглашаться с темп или другими взглядами Ф. M. Достоевского, быть довольным или недовольным некоторыми местами речи его, но что никто не в силах был не поддаться неотразимому обаянию в момент самого ее произнесения -- факт, единогласно засвидетельствованный всеми, кто ее слышал" (там же, стр. XX).
Основной спор сразу же после публикации речи разворачивается вокруг слов Достоевского о "смирении перед народной правдой". ""Молва",-- писала газета "Русский курьер" в передовой от 18 июня,-- <...> первая признала, что исповедуемая г-ном Достоевским всечеловечность может сопровождаться "застоем внутренней жизни, самым унизительным положением в нравственном, умственном и литературном отношениях". Русская интеллигенция прежде всего должна завоевать себе в государстве ту независимость и влияние, какими она пользуется на Западе. Если гордый интеллигентный человек должен смириться перед народною правдою, то и смиренный народ должен подняться до понимания хотя бы Пушкина" (РК, 1880, 18 июня, No 163).
"Да, г-н Достоевский объявился ревностным, вдохновенным проповедником славянофильства,-- и, без сомнения, его чтение не выдержит строгой критики",-- заявлял Вл. Михневнч в еженедельнике "Живописное обозрение" (1880, 28 июня, No 26, стр. 494).
Наибольшее внимание Достоевского привлекла к себе, как мы уже знаем, статья либерального профессора и публициста А. Д. Градовского, опубликованная в "Голосе" (1880, 25 июня, No 174), ответом на которую явилась третья глава "Дневника" за 1880 г.
"Никому, быть может, не удавалось проникнуть так глубоко в суть пушкинской поэзии, как Ф. М. Достоевскому,-- так начинает эту статью Градовский,-- но он не дал <...> типам (пушкинской поэзии,-- Ред.) полного объяснения именно потому, что связал их не со всем последующим движением литературы, а исключительно со своим мировоззрением, представляющим много слабых сторон <...> остается объяснить, откуда взялись эти "скитальцы", эти мученики, оторванные от народа? <...> Отчего просвещенная часть русского общества относилась отрицательно к явлениям русской жизни и, поэтому, выработала из себя отрицательные типы "скитальцев"? <...> Пушкин, действительно, изобразил первых русских скитальцев, но по свойству своего светлого дарования не воспроизвел тот мрачный мир, который они отрицали. Это сделал Гоголь -- великая оборотная сторона Пушкина. Он поведал миру, отчего бежал к цыганам Алеко, отчего скучал Онегин, отчего народились "лишние люди", увековеченные Тургеневым. Коробочка, Собакевич, Сквозняки-Дмухановские, Держиморды, Тяпкины-Ляпкины -- вот теневая сторона Алеко, Бельтова, Рудина и многих других. Это фон, без которого непонятны фигуры последних". {Ср. противоположное мнение славянофила И. С. Аксакова: "Можно, конечно, многое сказать о бродяжничестве на Руси; это самый народный тип, некогда меня пленивший, но всего менее может быть он истолкован отсутствием политической свободы и присутствием Держиморд..." (письмо О. Ф. Миллеру от 14 июля 1880 г. -- ЛН, т. 86, стр. 512). Следует заметить, что сходная мысль была высказана на Пушкинском празднике А. А. Потехиным, выступавшим 8 июня вслед за Достоевским: "Многие застарелые общественные язвы требовали или лечения, или хирургического ножа. Этот анализ впервые начал другой современный Пушкину гений -- Гоголь" (см.: "Берег", 1880, 10 июня, No 77).}
Градовский продолжает: "Итак, нам представляется, прежде всего, недосказанным, что "скитальцы" отрешились от самого существа русского народа, что они перестали быть русскими людьми <...> Тем менее вправе мы определить их как "гордых" людей и видеть источник их отчуждения в этом сатанинском грехе <...> Не решен вопрос, чем гордились "скитальцы"; остается без ответа и другой -- пред чем следует "смириться"...".