"Личная и общественная нравственность не одно и то же,-- заявлял далее Градовский. -- Улучшение людей в смысле общественном не может быть произведено только "работой над собой" и "смирением себя". Работать над собой можно и в пустыне, и на необитаемом острове. Но как существа общественные, люди развиваются и улучшаются в работе друг подле друга, друг для друга и друг с другом. Нот почему в весьма великой степени общественное совершенство людей зависит от совершенства общественных учреждений, воспитывающих в человеке если не христианские, то гражданские доблести <...> Правильнее было бы сказать и современным "скитальцам" и "народу": смиритесь пред требованиями той общечеловеческой гражданственности, к которой мы, слава богу, приблизились благодаря реформам Петра. Впитайте в себя все, что произвели лучшего народы -- учители ваши. Тогда, переработав в себе всю эту умственную и нравственную пищу, вы сумеете проявить и всю силу вашего национального гения <...> А тут не сделавшись как следует народностью, мечтать о всечеловеческой роли! Не рано ли?.." ( Г, 1880, 25 июня, No 174). {Защищая Достоевского, молодой И. П. Павлов писал в сентябре 1880 г. невесте С. В. Карчевской: "Что мне все Градовские (А. Д.) и им подобные с их интеллигентным кланом. Народа они сами не видали, с ним не жили душой, видят его только внешность <...> Они говорят, как слепые о цветах, носясь со своими кабинетными теориями. Не то Достоевский. Человек с душой, которой дано вмещать души других <...> не барин и не теоретик, а действительно на равной ноге в тюрьме, как преступник, стоял с народом. Его слово, его ощущения -- факт" (И. П. Павлов. Письма к невесте. -- "Москва", 1959, No 10, стр. 155).}
С отповедью Градовскому выступила поддержавшая Достоевского газета А. С. Суворина "Новое время": "Почтенный профессор,-- писала она в статье "Профессор Градовский и Достоевский",-- решил идти путем "придирок" <...> Познать самого себя значит познать очень многое, познать человека и его лучшие стремления. Но г-ну Градовскому нужно это для повторения либеральных истин, которых Достоевский не касался, ибо они выходят сами собой из его речи, а г-н Градовскии не может не повторять их, ибо у него за душой ничего нет" (НВр, 1880, 26 июня, No 1553). На следующий день газета вновь выступила со статьей, направленной не только против статьи Градовского, но и против статей Гл. И. Успенского (см. о них далее; ср.: В. Буренин. Литературные очерки. -- НВр, 1880, 27 июня, No 1554).
Заслуживают упоминания два отзыва ежедневной печати, по тону и содержанию близкие статье Градовского: "Почему стремление к "всечеловечности" и к "великой гармонии" есть и должно быть отличительным свойством русской народности -- этого мы не можем понять. Мысль о братстве всех людей не есть и не может быть достоянием одного народа уже просто потому, что если бы другие народы не могли проникнуться ею, то она сама оказалась бы совершенно бесполезной <...> Заметим еще г-ну Достоевскому, что мысль его даже не оригинальна: раньше его немецкие писатели старались усвоить германскому национальному гению идеал общечеловечности и стремления к общему братству, истекающего из лучшего знания немцами особенностей других народов. Что же нам, спорить с немцами, что мы -- настоящие всечеловеки, а не они?" ("Страна", 1880, 11 июня, No 46). Еще более резко возражал Достоевскому журнал "Слово": "Г-н Достоевский <...> учит русское общество думать о других народах, как думали наши помещики о своих крестьянах" ("Слово", 1880, No 6, стр. 159).
Критикам речи отвечала "Петербургская газета": "Юридически, статистически и даже канцелярским способом вы ни за что не докажете, что французы, итальянцы, испанцы и т. д. более носят рогов сравнительно с русским, но художник-романист и художник-критик не обязаны руководствоваться этими способами доказательств. Нужны другие органы восприимчивости кроме раздвоенных копыт, чтобы понимать, что Татьяна Ларина немыслима, невозможна ни в какой другой среде, как в русской патриархальной среде" (Оса. <И. А. Баталин.> Ежедневная беседа. -- ПГ, 1880, 17 июня, No 116).
Вслед за газетами с откликами на пушкинскую речь выступили толстые журналы. Своего рода резюме оценок ее либеральными газетами явилась заметка в "Вестнике Европы". "Она (речь,-- Ред.) имела свой успех; сказанная в известном стиле талантливого писателя, она подействовала -- без сомнения, в значительной степени потому, что сказана была перед аудиторией, уже приготовленной к крайнему увлечению: несколько дней, проведенных в непрекращающемся ряду сильных впечатлений, сообщили этой аудитории почти нервическое возбуждение -- по степени этого возбуждения ей требовалось все больше увлекающих и обольстительных слов. Их предложил г-н Достоевский. Не будем передавать содержания его речи <...> В ее содержании не было особенно нового; такие мысли высказывались издавна в славянофильской школе; {И. С. Аксаков писал О. Ф. Миллеру 17 августа 1880 г.: "Мысли, в ней (речи,-- Ред.) заключающиеся, не новы ни для кого из славянофилов") (ЛН, т. 86, стр. 515).} и г-н Достоевский только применил их к Пушкину, сделав его поэзию предвещанием. Это -- темы Хомякова, Языкова, Тютчева. Мы не поклонники ни такой поэзии, ни таких теорий <...> Нам говорят о всечеловечности или всечеловечестве русского народа, но -- выделяя пример "всесветной (поэтической) отзывчивости" Пушкина как пример исключительного, единственного в своем роде писателя -- не была ли наша "всечеловечность" просто признаком известной исторической ступени развития, стремлением усвоить сделанные ранее другими приобретения; наклонность вживаться в умственную жизнь Европы не была ли следствием умственной бедности нашего собственного быта, бедности, которую столько могущественных причин производили и поддерживали <...> "Врачу, исцелися сам",-- могут нам сказать, и с полным правом, в ответ на наши самонадеянные порывы исцелить Европу и человечество. "Черт догадал меня родиться в России с душою и талантом",-- воскликнул в минуту встречи с нашей владычествующей действительностью Пушкин, который не был вообще фантазером. Трудно было бы г-ну Достоевскому комментировать это восклицание поэта, по-видимому, не разделяющего его мнения об удобстве быть "всечеловеком". Но дело в том, что речь г-на Достоевского была построена на фальши -- на фальши, крайне приятной только для раздраженного самолюбия" (ВЕ, 1880, No 7, стр. XXXI--XXXIII).
"Вестнику Европы" вновь возражал Буренин: "На его знамени написано крупными литерами: "...европейская умеренность, аккуратность и либерализм" <...> Кажется, слово г-на Достоевского было подвигом <...> возбуждения в обществе интереса к народу. Но вот подите же, для формального либерализма такие одушевленные слова кажутся вредной фальшью, требующей вмешательства доктринерской полиции". Буренин пытался объяснить причины глубокого взаимного непонимания друг друга журналистами разных направлений: "В нашу журналистику въелись формальные тенденции, мешающие познать своих и ставящие на первом плане только одно: мундирный либерализм" (В. Буренин. Литературные очерки. -- НВр, 1880, 4 июля, No 1561).
Орган русской демократической печати "Отечественные записки" напечатал в июньском номере очерк Г. И. Успенского "Пушкинский праздник (Письмо из Москвы)". В нем, еще до появления речи Достоевского в печати, под свежим впечатлением от нее, Успенский писал: "Он (Достоевский,-- Ред.) нашел возможным, так сказать, привести Пушкина в этот зал и устами его объяснить обществу, собравшемуся здесь, кое-что в теперешнем его положении, в теперешней заботе, в теперешней тоске. До г-на Достоевского этого никто не делал, и вот главная причина необыкновенного успеха его речи <...> Как же было не приветствовать г-на Достоевского, который в первый раз, в течение трех десятков лет с глубочайшею (как кажется) искренностью решился сказать всем исстрадавшимся за эти трудные годы -- "Ваше неуменье успокоиться в личном счастье, ваше горе и тоска о несчастье других, и, следовательно, ваша работа, как бы несовершенна она ни была, на пользу всеобщего благополучия -- есть предопределенная всей нашей природой задача, задача, лежащая в сокровеннейших свойствах нашей национальности " (ОЗ, 1880, No 6, стр. 186, 190). {См. также: Успенский, т. VI, стр. 422, 424, 427.} Успенский оговаривался, однако, уже в то время: "...нет ничего невероятного, что речь его (Достоевского,-- Ред.), появясь в печати и внимательно прочтенная, произведет совсем другое впечатление" -- и отмечал противоречивость позиции Достоевского, многие досадные оговорки которого "как бы прошли мимо ушей" его слушателей, зачарованных общим ее пафосом (там же, стр. 190).
Опасения писателя-демократа подтвердились. Прочтя в "Московских ведомостях" речь Достоевского, Успенский сопроводил свой очерк post scriptum'ом, получившим позднее подзаголовок "На другой день". В этом post scriptum'е он писал: "...г-н Достоевский к всеевропейскому, всечеловеческому смыслу русского скитальчества и проч. ухитрился присовокупить множество соображений, уже не всечеловеческого, а всезаячьего свойства. Эти неподходящие черты он разбросал по всей речи, где по словечку, где целыми фразами, и всегда вблизи с разговором о всечеловечности <...> Тут оказалось, как-то незаметно для читателя, что Алеко, который, как известно, тип вполне народный, изгоняется народом именно потому, что ненароден <...> Как-то оказывается, что все эти скитальчески-человеческие народные черты -- черты отрицательные <...> "всечеловек" превращается в "былинку, носимую ветром", в человека-фантазера без почвы... "Смирись! -- вопиет грозный глас,-- счастие за морями!" Что же это такое? Что же остается от всемирного журавля? Остается Татьяна, ключ к разгадке всего этого "фантастического делания" <...> Она потому пророчество, что, прогнавши от себя всечеловека, потому что он без почвы (хотя ему и нельзя взять дешевле), предает себя на съедение старцу-генералу (ибо не может основать личного счастия на несчастии другого), хотя в то же время любит скитальца <...> Итак, вот к какой проповеди тупого, подневольного, грубого жертвоприношения привело автора обилие заячьих идей. Нет ни малейшего сомнения в том, что девицы, подносившие г-ну Достоевскому венок, подносили ему его не в благодарность за совет посвящать свою жизнь ухаживанию за старыми, насильно навязанными мужьями <...> Очевидно, что тут кто-нибудь ошибся" (ОЗ, 1880, No 6, стр. 194--196). {См. также: Успенский, т. VI, стр. 427--430.}
M. E. Салтыков-Щедрин как редактор "Отечественных записок" не был вполне удовлетворен корреспонденциями Успенского. В письме к Н. К. Михайловскому от 27 июня 1880 г. Щедрин просил его ознакомиться с речами Тургенева и Достоевского и критически отозваться о них в журнале. "Пушкинский праздник,-- писал Щедрин А. Н. Островскому,-- произвел во мне некоторое недоумение. По-видимому, умный Тургенев и безумный Достоевский сумели похитить у Пушкина праздник в свою пользу <...> Достоевский всех проходящих спрашивает: а видели вы, как они целовали у меня руки" (Салтыков-Щедрин, т. 19, кн. 1, стр. 157). Недовольный "необыкновенно легкомысленной и противоречивой" корреспонденцией Успенского, не сумевшего понять, что Достоевский и Тургенев "надувают публику и эскамотируют Пушкинский праздник в свою пользу" (там же, стр. 159). Щедрин просил Михайловского выразить эту оценку речи Достоевского в журнале более прямо и недвусмысленно. В "Литературных записках" Михайловский исполнил пожелание Щедрина. Он заметил здесь, развивая мысль сатирика, что Достоевский болен не Пушкиным, а "самим собою". О статьях же Успенского "Пушкинский праздник" и "Секрет" Михайловский писал: "Увлеченный общим настроением минуты, г-н Г. У<спенский> подслушал в речи Достоевского то самое, что ему подсказало его собственное сердце, и только затем, посмотрев на дело "с холодным вниманьем рассудка", разобрал, что речь эта есть пустая и не совсем умная шутка". "Впрочем,-- утверждал далее Михайловский,-- характеристика Г. У<спенского> вышла замечательно удачная, даже помимо воли автора <...> Он (Достоевский,-- Ред.) ведь на то и бил, чтобы раздать всем сестрам по серьгам с фальшивыми камнями, да потом все серьги опять обобрать и к себе в карман положить, подменив крашеные стеклышки своих сережек чистыми алмазами и жемчугами искреннего увлечения толпы" (H. M. Литературные заметки. -- ОЗ, 1880, No 7, стр. 132, 133).
В том же -- июльском -- номере "Отечественных записок" появился еще один очерк Г. И. Успенского, посвященный пушкинской речи, позднее получивший название "Секрет", {См.: Успенский, т. VI, стр. 431--445, 586--588.} тогда же шедший первым в серии "На родной ниве", печатавшейся до конца года. Отправной точкой для его создания явилась статья Буренина в "Новом времени" от 27 июня (см. выше, стр. 478). Буренин обвинял Успенского в "передержках" и "фальсификации". "Очевидно,-- отвечал Успенский,-- что мы оба слышим в речи г-на Достоевского разное, каждый свое: я говорю про Фому, а г-н Буренин про Ерему и бранится еще нехорошими словами. Бранится, а аппетиту настоящего, чтобы, например, икру прокусить насквозь,-- этого нет, не чувствует. И рад бы, да г-н Достоевский напутал" (ОЗ, 1880, No 7, стр. 113--114). И утверждал: "...я додумался кой до чего и, как кажется, понял, отчего <...> я не чувствую обиды и отчего г-н Буренин ругал меня без аппетита. Виноват оказался все тот же известный русский писатель Ф. М. Достоевский, автор знаменитой речи. Желая всех силою своего слова покорить, всем понравиться и быть приветствованным всеми, г-н Достоевский соединил в своей речи вещи совершенно несоединимые..." (там же, стр. 107--108).