Далее Успенский описывает следующую сцену: на квартиру Достоевского приходят самые разные люди -- от племянницы состарившейся Татьяны Лариной (и самой Татьяны, и ее мужа) до И. С. Аксакова и некоего безымянного социалиста. Все благодарят писателя, и всем он несколько смущенно отвечает, что "там в середине есть одно место" (там же, стр. 110--112). Это место, этот "секрет" -- слова "смиренно потрудись на родной ниве". "Вот это-то слово "нива" и есть, по нашему мнению, корень зла",-- пишет Успенский (там же, стр. 114). И он продолжает: "Те, которые, не вникая в сущность речи, просто довольствовались смирением Татьяны, смирением букашки, проткнутой булавкой и до конца жизни безропотно шевелящей лапками,-- были, разумеется, очень довольны тем, что от этих булавок и букашек со временем произойдет нечто всемирно замечательное. Ни о ниве, ни о работе на ней -- такого рода господа, конечно, не думали <...> Но те, кто "ниву", заменили "делом" -- те невольно, но неминуемо должны были искать в речи г-на Достоевского и определений самого дела народного... В смысле этого определения также слушатели должны были обращать особенное внимание <...> на те места <...>, где говорится о всечеловеческих страданиях, о том, что сердце русское наиболее к ним восприимчиво <...> В такого рода неправильном толковании наиболее торжественных мест речи г-на Достоевского, конечно, виновато самовольство его слушателей, подставивших на место умилительного слова "нива" довольно грубоватое слово "дело"" (там же, стр. 115). Конечный вывод Успенского: "...не следует ли из этого, что прежде, нежели <...> рекомендовать смирение как наилучшее средство для этого труда, заняться с возможною внимательностью изучением самой нивы и положения, в котором она находится, так как, очевидно, только это изучение "определит и "дело", в котором она нуждается, и способы, которые могут помочь его сделать. А прорицать можно и после" (там же, стр. 121). {См. об отношении Г. И. Успенского к пушкинской речи также: В. А. Туниманов. Достоевский и Глеб Успенский. -- В кн.: Материалы и исследования, т. I, стр. 30--57.}
С "Отечественными записками" вступила в спор газета "Новороссийский телеграф". Ее не удовлетворяло слишком "узкое" будто бы определение народа, которое приводил журнал (см.: Z. Журнальные заметки. -- "Новороссийский телеграф", 1880, 13 августа, No 1652). Но другие демократические органы печати поддержали "Отечественные записки". Так, народнический журнал "Русское богатство" писал: "Теперь, когда речь г-на Достоевского появилась в печати, мы сознаем, что успех ее в значительной мере и обуславливается градом аплодисментов, заглушавших то один, то другой конец мысли, почему-либо симпатичной обществу... но без конца" (Очевидец <О. А. Боровитинова?>. Еще несколько слов о пушкинском празднике. -- РБ, 1880, No 7, стр. 47).
Мягче выступил журнал "Дело": "Вообще г-н Достоевский мастер действовать на нервы,-- писал О. П. в статье "Пушкинский юбилей и речь г-на Достоевского". -- Высказанное им в своей речи по поводу Пушкина profession-de foi не новость. Он не раз его высказывал в своих произведениях устами тех или иных героев. Это -- какое-то туманно-неопределенное искание "правды", проповедь любви с оттенком мистицизма и некоторым запахом; постного масла <...> в первый раз, по крайней мере, в течение последних лет вы слышите, что за русскими "скитальцами" последнего времени хоть признано право страдания {Намек на революционную эмиграцию, с которой был связан журнал.} <...> Так, вероятно, поняла это место и та молодежь, которая сделала овацию г-ну Достоевскому, и так хотелось бы понять и нам". О. П. связывает причины "неудачи" Достоевского с его "мистицизмом": "Нашего романиста трудно понять, потому что у него мистицизм затемняет и те проблески истины, которые порой являются, хотя и в фантастическом виде. И вот почему речь его, производившая потрясающее впечатление на слушателей, в чтении производит далеко не то впечатление, несмотря на талантливость. Вот почему она даже пришлась по плечу "Московским ведомостям", где она напечатана, и может вызывать, с одной стороны, венки со стороны молодежи, а с другой -- одобрение "Нового времени"" ( Д, 1880, No 7, стр. 116, 118, 120).
Примечательно, что славянофил А. И. Кошелев, в отличив от И. С. Аксакова, хотя и мягко, но достаточно решительно отклонил многие из основных положений речи Достоевского. Как мы теперь знаем, публикации статьи Кошелева в "Русской мысли" предшествовали следующие события: 17 августа Аксаков писал О. Ф. Миллеру: "Вышла августовская книжка "Русской мысли". Очень рад, что там нет статей против Достоевского. А должны были быть. Кошелев приезжал сюда на один день и сказал мне, что он послал свою статью Юрьеву, который также пишет статью. Может быть, Кошелев устыдился после сильных моих слов и отменил помещение статейки" (ЛН, т. 86, стр. 515). Миллер написал после этого о речи Достоевского свою статью и отправил ее Юрьеву, который в сентябре 1880 г. отвечал, что "статья Кошелева ни в каком противоречии с вашей не состоит". Но работа Миллера (вероятно, после существенных переделок) появилась лишь в декабрьской книжке "Русской мысли", а октябрьский номер журнала вышел со статьей Кошелева, где говорится: "Нельзя без особенно глубокого, сердечного сочувствия прослушать или прочесть прекрасную статью Ф. М. Достоевского о нашем бессмертном Пушкине <...> Он называет Пушкина пророком к даже по преимуществу таковым. Мы думаем, что всякий гениальный поэт и даже гениальный человек вообще -- более или менее пророк <...> Вполне согласны, что Пушкин народный поэт и, прибавим,-- первой степени, но что отзывчивость вообще составляет главнейшую способность нашей народности -- это, кажется нам, неверно; и мы глубоко убеждены, что не это свойство утвердило за Пушкиным достоинство народного поэта <...> Не могу также согласиться со следующим мнением г-на Достоевского: "Что такое сила духа русской народности, как не стремление ее, в конечных целях своих, ко всемирности и всечеловечности?" Думаем, что это стремление также вовсе не составляет отличительной черты характера русского народа. Все народы, все люди более или менее, с сознанием или без сознания, стремятся осуществить идею человека -- это задача каждого из нас. До сих пор с сознанием мы менее других ее исполняем или даже стремимся к ее исполнению" (РМ, 1880, No 10, отд. XVII, стр. 1--3). Те свойства русской души, которые писатель считает зародившимися в результате петровских реформ, А. Кошелев считает порождением современной русской действительности: "Собственно, мы фантазеры не по природе, а в силу внешних обстоятельств: нам душно, нам скучно <...> Все наши идеалы мы должны переносить бог весть куда..." (там же, стр. 6). {Достоевский реагирует так: "Кошелева статью в "Р<усской> мысли" до сих пор не читал. И не хочу. Известно, что свои-то первыми и нападают на своих же. Разве у нас может быть иначе?" (письмо к И. С. Аксакову от 4 ноября 1880 г.).}
Кошелеву возражал историк литературы и педагог В. Я. Стоюнин, который видел ошибку Достоевского не в неумеренном расширении, а, напротив, в сужении временных границ возникновения такой национальной черты, как скитальчество: "Г-н Достоевский находит <...> скитальчество явлением новым в русской жизни <...> Мы же говорим, что скитальчество составляет коренную черту русской жизни от самого начала ее истории. Все, что было недовольно установившеюся обыденною жизнью, скованною старыми правилами, порядками и преданиями, все отдавалось скитальчеству, чему благоприятствовала ширь русской земли с ее степями и лесами" (В. Я. Стоюнин. А. С. Пушкин. -- ИВ, 1880, No 10, стр. 264).
Из "толстых" журналов лишь "Мысль", да и то лишь поначалу, была безоговорочно на стороне Достоевского. "По нашему мнению,-- писал NN (Л. Е. Оболенский) в статье "А. С. Пушкин и Ф. М. Достоевский как объединители нашей интеллигенции",-- обозначился новый момент в истории развития нашего сознания <...> Идеал есть реальная, физическая сила, и эту-то силу Ф. М. Достоевский пробудил в русских сердцах, показал ее воочию, и его не забудут вовеки, как не забыт Моисей и его огненные столбы...". Критик продолжает: "Почему он именно был вдохновлен более других, и почему именно Пушкиным? Пушкин представлял уже в себе такой синтез более других наших поэтов, а Достоевский соединяет в себе более всех других и идеализм, и страшный опыт реальной жизни, он ближе всех нас стоял к народу, страдал вместе с ним, и вот почему он больше всех реалист, но он больше всех и идеалист, потому что он больше всех человек беззаветной непосредственной веры, которой, быть может, тоже научился у народа, живя и страдая вместе с ним <...> Он говорил не от одной интеллигенции, но от всей массы народа русского и от его интеллигенции, как части. Речь Достоевского была сильна не ее тоном, не ее жестами и не звуками голоса; она сильна той величественной сущностью идеала, который заключается в ней" ("Мысль", 1880, No 6, стр. 76--80).
Здесь следует добавить, что в августовской книжке журнала началось печатание романа самого же Л. Е. Оболенского (под псевдонимом Л. Орлов) "Спаситель человечества" с посвящением Достоевскому. "Миссия русского интеллигентного человека,-- заявляет Оболенский,-- <...> не в труде черном и не в труде белом, не в земледелии, не в науке, не мастерских и промышленности, она в осчастливлении всего человечества. "Русский человек не помирится на меньшем",-- справедливо говорит г-н Достоевский в своей последней речи, и я с ним глубоко согласился" (там же, No 8, стр. 105). Уже из самого названия романа видно, что его автор разрабатывает -- хотя и с несравненно меньшей глубиной и мастерством -- столь близкую Достоевскому тему "скитальца в родной земле". Отнеся действие романа к началу 1860-х гг., в "то <...> время беспредельной нервности, быть может, потому, что долго спавший мозг проснулся вдруг, сразу, и вся накопившаяся энергия его, собиравшаяся столетиями, хлынула в область надежд, ожиданий, веры, в область чудного неизвестного, сверкающего впереди" (там же, No 9, стр. 44), Л. Орлов еще раз подчеркивает жизненность "старых" проблем, вновь поднятых в речи о Пушкине.
Особое место в ряду откликов на пушкинскую речь Достоевского занимает статья К. Н. Леонтьева "О всемирной любви", появившаяся в газете "Варшавский дневник" (1880, 29 июля, 7 и 12 августа, NoNo 162, 169, 173). В статье этой, отразившей взгляды верхов тогдашней православной церкви, консерватор-охранитель Леонтьев писал: "Г-н Достоевский, по-видимому, один из немногих мыслителей, не утративших веру в самого человека <...> Мыслители или моралисты, подобные автору "Карамазовых", надеются, по-видимому, больше на сердце человеческое, чем на переустройство обществ"" Между тем христианство не верит, по Леонтьеву, "безусловно ни в то, ни в другое,-- то есть ни в лучшую автономическую мораль лица, ни в разум собирательного человечества, долженствующий рано или поздно создать рай на земле" (Леонтьев, т. VIII, стр. 188--189).
Леонтьев сам охарактеризовал себя как сторонника "идеи христианского пессимизма": "неисправимый трагизм" земной жизни, включающий в себя неравенство аристократа-дворянина и мужика, представлялся ему "оправданным и сносным". "Страдания, утраты, разочарования несправедливости,-- писал он,-- должны быть; они даже полезны нам для покаяния нашего и для спасения нашей души за гробом". Идеям общественного равенства и свободы, "безверию и упорной погоне за счастьем земным", "надменному недовольству господствующим порядком общественной жизни", "национальным собраниям" и "палатам депутатов" Леонтьев противопоставлял в качестве вечного положительного идеала сословно-иерархическое устройство общества, беспрекословное подчинение "строгости церковного учения" (там же, стр. 111, 118). "И в политике реакция от времени до времени необходима,-- писал Леонтьев незадолго до произнесения Достоевским пушкинской речи,-- чтобы дать обществу передохнуть, оглядеться и одуматься" (там же, стр. 99).
С этих позиций Леонтьев подошел и к оценке пушкинской речи, усмотрев в призыве Достоевского к "мировой гармонии" подозрительную и опасную близость к социалистическим учениям и общим традициям передовой революционно-гуманистической мысли. "О "всеобщем мире" и "гармонии" <...>,-- писал он, полемизируя с Достоевским,-- заботились и заботятся, к несчастью, многие и у нас, и на Западе: Виктор Гюго, воспевающий междоусобия и цареубийства; Гарибальди, составивший себе славу военными подвигами; социалисты, квакеры; по-своему Прудон, по-своему Кабе, по-своему Фурье и Ж. Занд" (там же, стр. 176--177).