18 августа в "Молве" появилась заметка, написанная гораздо спокойнее предыдущей и доказывающая, что русский народ не может считаться хранителем христианских традиций. "Как это ни прискорбно,-- писала газета,-- но приходится сказать, что зачатки любви или хотя бы внимания к правам и положению народа зародились у нас одновременно с проникновением к нам европейского просвещения" ("Из газет и журналов". -- "Молва", 1880, 18 августа, No 227).
На следующий день выступили "Новости и биржевая газета". "Когда я читал "Дневник" г-на Достоевского,-- пишет Вл. Михневич (Коломенский Кандид),-- меня поразила мысль, что я где-то все это уже читал в почти таких же выражениях. Маленькое усилие памяти, а затем библиографическая справка привели меня к неожиданному открытию... "Дневник" Достоевского живьем восстановил в моей памяти самые выразительнейшие места из печально известной "Переписки с друзьями" Гоголя" ("Новости и биржевая газета", 1880, 19 августа, No 219).
"Не гордиться <...> должна Россия,-- писал А. П. Налимов в газете "Современность",-- своим любвеобилием по отношению к иноземным сердцам; а просто радоваться, что довольно поздно застали нас дурные стороны западной культуры; что не потеряна еще возможность найти более прямой выход к свету и правде. В такой редакции взгляды г-на Достоевского, нам думается, выдержали бы какие угодно нападки". "К сожалению, г-ну Достоевскому всегда необходим мистический фон <...> И нравственность и общественность,-- продолжает Налимов,-- слишком смелы и важны для разрубления гордиева узла... мистикой <...> Как только г-н Достоевский заведет свою длинную речь о народном духе, народных началах, народных воззрениях -- так невольно и напрашиваются вопросы: Господи! Да в чем же, наконец, заключается этот дух, эти принципы, эти взгляды? <...> Что же вы, г-н Достоевский, так сильно любите? -- спрашивает в заключение критик. -- Одну только заоблачную мечту, одну только отдаленную возможность далекого идеала? И почему же именно эти воздушные замки -- народны?" (А. Налимов. Сила или бессилие? -- "Современность", 1880, 20 августа, No 148).
Кроме "Берега" среди ежедневных газет лишь суворинское "Новое время" оценило "Дневник" положительно: "Он пишет и думает "по-своему",-- заявляет В. Буренин,-- его можно упрекнуть в каких угодно недостатках, но уж никак не в шаблонности мысли, не в повторении чужого. Притом он обладает, кроме качеств великого таланта, еще двумя превосходными качествами: искренностью и силой убеждения <...> Как хорошо все то, что говорит г-н Достоевский о наших либералах и их разумении народа". Далее критик принимается за пересказ "Дневника", обрушиваясь на либералов (см.: В. Буренин. Литературные очерки. -- НВр, 1880, 15 августа, No 1603).
Лишь критик журнала "Мысль" дал "Дневнику" и на этот раз положительную оценку, хотя преклонения перед автором речи о Пушкине в новой статье его уже нет: Достоевский из "объединителя нашей интеллигенции" переводится в ранг "многих писателей 40-х годов": "В русской интеллигенции,-- пишет Л. О. (Л. Оболенский),-- замечается одно поразительное явление: за неимением живого дела и действительных политических партий, т. е. таких партий, которые бы явились реальными деятелями текущей действительности, у нас мнения, взгляды, даже слова и речи принимаются за дело <...> Уже с первого взгляда видно, что хотя народ г-на Достоевского более конкретен, чем народ либералов-народников, однако и этот народ -- не вполне реальный, а несколько идеализированный, у которого сильнее освещены путем чисто философским, а отчасти художественным, те его стороны, которые противопоставляются Европе как идеал и лекарство. В свою очередь и Европа, так сказать, оскоплена, т. е. из нее берутся черты, не представляющие вовсе всецелой полноты ее жизни <...> Мы видели, что идеал народников-либералов неудовлетворителен, что этот идеал рассекает конкретную душу народа на две половинки -- симпатичную и несимпатичную. Уже по этому одному при столкновении с реальным народом народник-либерал или возненавидит народ, или уйдет от него после живого столкновения -- с мукой и отчаянием, с единственным исходом -- самоубийством. Не таков идеал г-на Достоевского. Он примиряет эти обе половинки души в чаянии великого грядущего; он, как истинный человек 40-х годов, быть может, совершенно бессознательно употребляет метод, напоминающий одного тогдашнего мыслителя (Ш. Фурье,-- Ред.), известный под именем Attraction passioné. {Страстное притяжение (франц.). } Эта теория или метод состоит в том, что в душе человека нет, собственно, ничего дурного; все дурные стороны души становятся таковыми только в силу условии, искажающих, извращающих душевные свойства. Обставьте человека так, чтобы его самые несимпатичные свойства могли приносить пользу, и зла не будет на земле. Эта теория, быть может, несколько фантастическая, понятно, совершенно непригодна в смысле живой практической программы, но когда дело идет об идеалах отдаленного будущего, она вполне законна. Именно такое употребление делает г-н Достоевский из тех душевных свойств нашего народа, которые менее симпатичны либеральному образу мыслей". Автор статьи приходит к выводу, сделанному еще А. Градовским: "Чем воспитаем и большую терпимость, и большую реальность наших отношений к жизни? Только одним: соответственными учреждениями, расширяющими область деятельного соприкосновения с жизнью. И вот здесь г-н Достоевский опять не прав..." (Л. О<боленский>. Народники и г-н Достоевский, бичующие либералов. -- "Мысль", 1880, No 9, стр. 82--96).
В отличие от либеральной "Мысли" орган радикального народничества "Русское богатство" занял по отношению к "Дневнику писателя" непримиримую позицию: "Можно ли допустить,-- писал Александр Горшков (М. А. Протопопов) в августовской книжке журнала,-- чтобы разумное, с виду человеческое существо, да еще одаренное с виду божьей искрою, могло до такой степени утратить всякое чувство реальной действительности <...> Он боится довериться благородной природе человека, видит в ней вместилище всякой скверны и готов бороться против нее всеми орудиями и средствами вплоть до инквизиции, пожалуй <...> Сказать о народе, как говорит г-н Достоевский, что он "все знает, все то, что именно нужно знать" -- значит сказать, что народу ничего не нужно. А сказать это может только злейший враг народа (злостный или по недоразумению -- это безразлично), враг, от которого нельзя ожидать ни настоящей любви, ни настоящего уважения к нему" (А. Горшков. Проповедник "нового слова". -- PB, 1880, No 8, стр. 2--3, 9, 19). Ту же мысль об игнорировании Достоевским реальных нужд и интересов народа журнал проводит в дальнейшем: "Ах, г-да Л. О. и Достоевский! Вам для того, чтобы любить народ и жить для него, требуется возвести его в генеральский чин" (Л. Алексеев. <Л. А. Паночини>. Почему вскипел бульон. -- Там же, No 12, стр. 7). С резкой критикой "Дневника писателя" за 1880 г. выступило и "Дело". Критик "Дела" писал: "В этом непроглядном, полумистическом, полупророческом и чревовещательном тумане ничего не разберешь; никакая логика и никакой здравый смысл неприменимы к этой литературной кабалистике <...> Из того, что народ наш знает молитвы наизусть и читает Четьи-Минеи, у г-на Достоевского следует, что народу никакого другого просвещения не нужно <...> От нас, именно от нас, у которых есть такие публицисты, как г-да Катков и Достоевский, Европа должна ожидать "окончательного слова великой гармонии"". Далее Достоевский просто обвиняется в исторической неграмотности. "Рабство,-- пишет критик,-- было исконной идеей, с которой мы начали свою историю. -- И продолжает: -- По словам Крижанича, всякое место в России наполнено кабаками, откупщиками, тайными доносчиками, все делается со страхом и трепетом <...> Всеми светлыми моментами в нашей общественной жизни мы всегда были обязаны Европе и ее умственному влиянию <...> Подумайте, г-н Достоевский, какой вы христианин и имеете ли право им называться, когда в каждом вашем слове чувствуется гордость и ложь заносчивого смиренномудрия" (Г-н. Романист, попавший не в свои сани.-- "Дело", 1880, No 9, стр. 161, 163, 166, 169). В сентябре в "Отечественных записках" с критикой идей Достоевского в связи с оценкой августовского выпуска "Дневника писателя" вновь выступил Н. К. Михайловский. Мысль о служении Европе кажется Н. К. Михайловскому (как и А. Д. Градовскому) несостоятельной: "... не народ служил Европе, а император Павел, да и не Европе вовсе, а монархическому принципу". Многие из проблем, поднятые писателем, Михайловский не без основания оценил как безнадежно устаревшие: "Славянофильство и западничество изжиты нами, мы переросли их, так что попытки г-на Достоевского и других, так или иначе, вновь воздвигнуть эти состарившиеся знамена не имеют для нас, по крайней мере, ровно никакого значения". Но общий вывод Михайловского спокойнее, яснее и проще, чем у публицистов "Русского богатства" и "Дела": "Ах, господа, дело, в сущности, очень просто. Если мы в самом деле находимся накануне новой эры, то нужен прежде всего свет, а свет есть безусловная свобода мысли и слова, а безусловная свобода мысли и слова невозможна без личной неприкосновенности, а личная неприкосновенность требует гарантий. Какие это будут гарантии -- европейские, африканские, "что Литва, что Русь ли" -- не все ли это равно, лишь бы они были гарантиями? Надо только помнить, что новая эра очень скоро обветшает, если народу от нее не будет ни тепло, ни холодно. А искать себя в себе под собой -- это просто пустяки" (H. M. Литературные заметки.-- О З, 1880, No 9, стр. 128, 133, 140).
В декабре в "Русской мысли", как уже отмечено выше, появилась статья О. Ф. Миллера. 3 ноября Юрьев писал Миллеру по поводу "Дневника писателя": "Не могу считаться вполне солидарным с его мировоззрением, невольно вызывающим на возражения. Послушать его, стать на его точку зрения -- надо перестать думать и об экономических и политических усовершенствованиях народной жизни, похерить все эти вопросы и ограничиться молитвой, христианскими беседами, монашеским смирением, сострадательными слезами, личными благодеяниями. Надо, говорю, похерить все вопросы о политической свободе, потому что Зосима и в цепях свободен. Не тут ли кроется, что Достоевский мирится с катковщиной? <...> Мне хотелось оправдать перед вами, почему я не могу быть против всех возражений на речь и особенно на последний "Дневник" Достоевского и почему почитал эти возражения необходимыми. Я не читал "Письма" Кавелина, но знаю из разговоров с ним его воззрения и из писем его ко мне, как он смотрит на речь Достоевского, и не могу не высказать, что я ему во многом сочувствую. На основании сказанного я бы вас просил, если можно, оставить Кавелина без возражений в вашей статье" (см.: ЛН, т. 86, стр. 520). {Миллер учел это мнение. Кроме того, его статья вышла с рядом редакционных примечаний, например: "...неизвестна еще, кто удостоится войти в царство Христа и воплотить в своей жизни его истину: мы, получившие эту истину без личной нашей заслуги, или народы Запада..." (РМ, 1880, No 12, стр. 32).}
Точка зрения Миллера такова: "Спорить с ним (Достоевским,-- Ред.), разумеется, можно, и даже с успехом, останавливаясь на частностях; но сила вовсе не в этом, а в том, чтобы схватить его мысль в ее целости. К частностям отношу я самые характеристики Татьяны, Онегина и Алеко". Возражая Градовскому и защищая писателя, Миллер замечает, что в засилии Держиморд повинны, прежде всего, сами дворяне, и дает либеральную характеристику крестьянской реформы (О. Миллер. Пушкинский вопрос. -- РМ, 1880, No 12, стр. 17, 31, 40).
Наиболее значительным откликом на "Дневник" было упомянутое выше "Письмо к Достоевскому" К. Д. Кавелипа, напечатанное в ноябрьской книжке "Вестника Европы". В предыдущем номере этого журнала была дана отрицательная оценка "Дневнику писателя": "...спорить правильно против г-на Достоевского нет никакой возможности,-- писал тогда обозреватель "Вестника Европы",-- потому что изложение его <...> есть <...> раздраженное словоизвержение, ясно показывающее, что автор резонов слушать не намерен, что им овладела страсть и то жестокое настроение, при котором аргументация невозможна и бесполезна. Эта страсть -- крайне неумеренное самолюбие, это настроение -- мистицизм" (В. В. <В. П. Воронцов). Литературное обозрение. -- ВЕ, 1880, No 10, стр. 812).
Статья К. Д. Кавелина, в отличие от обозрения Воронцова, выдержана в примирительных топах. "Пора спокойно, отбросив личности и взаимное раздражение,-- заявляет он,-- откровенно и прямо объясниться по всем пунктам <...> Начну с рассмотрения взгляда на взаимные отношения у нас простого народа и образованных слоев общества, так как в нем резко и наглядно выражается характерная черта славянофильских учений. Подобно славянофилам сороковых годов, вы видите живое воплощение возвышенных нравственных идей в духовных качествах и совершенствах русского народа, именно крестьянства, которое осталось непричастным отступничеству от народного духа, запятнавшему, будто бы, высшие, интеллигентные слои русского общества. Полемика, которая когда-то велась об этих тезисах между славянофилами и западниками с горячностью, подчас с ожесточением, мне кажется, уже принадлежит прошедшему <...> Все люди и все народы в мире учились и учатся у других людей и у других народов, и не только в детстве и юности, но и в зрелые годы. Разница в том, что в детстве и юности и люди, и народы больше перенимают у других; а достигнув совершеннолетия, они пользуются чужим опытом, чужим знанием с рассуждением, разбором, критикой..." (ВЕ, 1880, No 11, стр. 433--439).