Были задуманы Достоевским для январского номера рассказ "Солдат и Марфа" (согласно первоначальному декабрьскому плану § 3 первой главы) и статья о "нашей критике" (предполагавшийся § 4 первой главы: "Крит<ика?>. 4. Идеалисты п реалисты. Цветок с пониманием природы лучше обличения взяточничества" -- стр. 226). О замысле этой статьи Достоевский вспомнил в третьей главе мартовского выпуска, но вновь не нашел ей места: "... пуще всего хотелось бы ввернуть хоть два слова об идеализме и реализме в искусстве <...> но, видно, придется отложить всё это до более удобного времени" (стр. 88). В январском выпуске Достоевский ограничился (вместо статьи о критике, идеализме и реализме, Стасове, Репине и Рафаэле) кратким суждением о русской сатире и полемическим возражением Скабичевскому (стр. 26--27).
Отказался Достоевский и от намеченного в ЗТ литературного и исторического "фона" к рассказу о Фоме Данилове -- мученике, русском "герое-крестопосце". "NB. О том, как великая идея передается таким душам, которые, по-видимому, и подозревать невозможно, что они заняты высшими идеями жизни: Фома-мученик, Влас, Жан Вальжан" (стр. 227). Не реализована в январском выпуске "антиаристократическая" реплика: "Высшее общество расшаталось и оглупело. И какие у него радости: comtesse такая-то (а за спиной дураками зовут друг друга). Напакостил такому-то" (стр. 229). Как обычно, Достоевский фиксирует в ЗТ, сопровождая краткими комментариями, номера газет и статьи, привлекшие его внимание, -- это материал, позволяющий воссоздать раннюю стадию работы над январским выпуском и установить избранные писателем объекты полемики (см. стр. 226--227).
К двойному выпуску "Дневника" за июль--август сохранились наброски ко всем (трем) главам. Тщательно работал Достоевский над § 4 первой главы "Фантастическая речь председателя суда" -- "педагогическим" обращением писателя к современным "отцам" с призывом к "любви" и исполнению "гражданского долга" ("назидание верховное"). Этой речи Достоевский придавал большое значение ("Я говорю от лица общества, государства, отечества"). Она принципиально важна для понимания этико-гражданской позиции автора "Дневника", в центре которой мечта о другом и "совершеннейшем" человеческом обществе: "Да совершится же это совершенство и да закончатся наконец страдания и недоумения цивилизации нашей!". В набросках к речи еще резче, чем в самом "Дневнике", очерчена ее "фантастичность": "Невозможен и суд человеческ<ий>, невозможны и кодексы закона. Такие вопросы не могут быть разрешены теперь, трудно сосчитать и собрать" (стр. 237); "Ответов тысячи, но тем хуже, что их тысячи, а не один" (стр. 239). Не вошло в речь и специальное обращение "председателя суда" к дворянам: "Г-да русские дворяне, вы, как все (не тем, так другим). То-то и ужасно для России <...> У вас леность привела к строгим истязаниям, у других -- ни к каким, к совершенному запущению воспитания детей" (стр. 238).
Самая обширная группа первоначальных записей -- о Л. Толстом и о восьмой части "Анны Карениной" (§ 1 первой главы; вторая и третья главы июльско-августовского выпуска). Это -- развернутый план статьи ""Анна Каренина" как факт особого значения" (§ 3 второй главы) и наброски полемических возражений "обособившемуся" автору.
Наброски позволяют точно назвать, кого имел в виду Достоевский, говоря об "одном из любимейших мною наших писателей". Это Гончаров, с которым Достоевский беседовал об "Анне Карениной" весной 1877 г.: "Встреча с Гончаровым", "Гончаров. Шекспир -- разговор. Не Шекспиры. Плеяда". В этом разговоре Гончаров высказал "поразившее" Достоевского мнение о романе: "Это вещь неслыханная, это вещь первая. Кто у нас, из писателей, может поравняться с этим? А в Европе -- кто представит хоть что-нибудь подобное? Было ли у них, во всех их литературах, за все последние годы, и далеко раньше того, произведение, которое бы могло стать рядом?" (стр. 199).
Достоевский был уязвлен суждениями героев "неслыханного" романа о войне за освобождение балканских славян в восьмой части "Анны Карениной". В подготовительных материалах к выпуску один ведущий мотив, многократно повторяемый: "Если уж такие люди", "Если такие люди, как автор "Анны Карениной"", "И этакий писатель брякнул там прямо народу в глаза, да еще за лучшее его дело, которое вспомянется в истории и в русской, и в всеславянской истории!" (стр. 240, 241, 253). Отсюда вопрос: "Почему же отъединение?", в ответ на который Достоевский сначала хотел отослать читателя к § 2 четвертой главы майско-июньского выпуска ("Золотые фраки. Прямолинейные"), где он мельком коснулся своеобразного разряда "людей с потребностью особливого мнения" -- самолюбцев "от необыкновенного величия". "Русский "великий человек", -- писал там Достоевский, -- всего чаще не выносит своего величия. Право, если б можно было надеть золотой фрак <...> то он бы откровенно надел его и не постыдился <...> "Я всех умнее, я велик. Все они об войне так думают, так я не хочу так, как они, думать. Докажу, что велик"..." (стр. 169).
В дальнейшем в связи с анализом позиции Левина и его создателя Достоевский вынужден был отказаться от первоначального своего плана: "Если такие убеждения, ибо я свято верю, что это убеждение, а не обособление для оригинальности из величия, из золотого фрака. Боюсь только золотого фрака. Беру назад"; "Повторяю, Лев Толстой не то, я не разумел про него золотого фрака <...> Но он в обособлении"; "Так как я пишу искренно, то признаюсь уж во всем: я, было, всё приписал золотому фраку, вот тому самому золотому фраку, о котором я написал в прошлом No Дневн<ика>. Но написал я тогда еще далеко до прочтения книжки и еще даже до появления ее, а об авторе еще и слухов тогда почти не имел <...> Но кончить сначала о золотом фраке...", "От каких причин не знаю, но о золотом фраке говорить больше не буду и от догадки моей отрекаюсь"; "Я объяснял его золотыми фраками. Я уже всё буду говорить наивно, прямо, что такое золотой фрак. Вместо разъяснений возьмем пример" (стр. 240, 241, 250, 249).
Рассуждение о "золотом фраке" связано в ПМ главным образом с последней порой жизни Гоголя ("пример"), а также с мыслями по поводу 8-й части "Анны Карениной". В ПМ содержатся два развернутых плана своеобразного "отступления" о "золотом фраке" Гоголя. Более ранний из них: "А действительно наши великие не выносят величия, золотой фрак. Гоголь вот ходил в золотом фраке. Долго примеривал <...> С "Мертвых душ" он вынул давно сшитый фрак и надел его. Белинский. Что ж, думаете, что он Россию потряс, что ли? С ума сошел. Завещание. Прокопович, Нежинская гимназия. Потом изумился, написал письмо Белинскому. Много искреннего в переписке. Много высшего было в этой натуре, и плох тот реалист, который подметит лишь уклонения <...> Но я увлекся" (стр. 240--241). Позднейший вариант того же рассуждения среди записей к § 4 второй главы: "Про этот золотой фрак мне пришла <...> мысль, вероятно, еще лет тридцать тому назад, во время путешествия в Иерусалим, "Исповеди", "Переписки с друзьями", "Завещания" и последней повести Гоголя. Мне всю жизнь потом представля<лся> этот не вынесший своего величия человек, что случается и со всеми русскими, но с ним случилось это как-то особенно с треском. Шли слух<и> -- и вот пошло. Вероятнее всего, что Гоголь сшил себе золотой фрак еще чуть ли не до "Ревизора"" (стр. 250).
Приведенным рассуждением должна была начинаться статья "Помещик, добывающий веру в бога от мужика" с переходом от "Выбранных мест из переписки с друзьями" к 8-й части "Анны Карениной". "Почему же отъединение? Каюсь -- золотой фрак -- Гоголь. Но я отрицаю. Книжка наивна и, так сказать, первоначальна". В конечном счете, Достоевский отказался от планов включить в июльско-августовский номер пассаж о "золотом фраке" и Гоголе, придя, видимо, к выводу, что такое "отступление" будет здесь лишним и неуместным.
ПМ позволяют заключать, что Достоевский смягчил в окончательном тексте резкость своих возражений Толстому. Некоторые слишком раздраженные реплики он отверг как недопустимые в полемике: "Доказал, что ему нечему учить никого. Даже в школе не годился бы". Другие автор "Дневника" сильно видоизменил. Так, в ПМ о "щекотливых вещах" в романе Толстого сказано: "Даже самые щекотливые вещи улеглись там так, что сердит<ься> и приписывать чему-нибудь трудно. Тем не менее щекотливые вещи там есть и хорошо, если б их там не было" (стр. 250). В "Дневнике" редакция той же мысли дипломатичнее: "Даже самые щекотливые вещи (а там есть щекотливые вещи) улеглись в ней совсем как бы невзначай, так что несмотря на всю их щекотливость вы их принимаете лишь за прямое слово и не допускаете ни малейшей кривизны" (стр. 203).