Немногочисленные сохранившиеся наброски к сентябрьскому выпуску "Дневника" дают лишь некоторое представление о процессе работы над §§ 1--3 первой главы (о "легионах" и "католическом заговоре") и §§ 2--3 второй главы. Судя по этим наброскам, Достоевский тщательно редактировал пассажи о "сущности Восточного вопроса", удалив в окончательном тексте резкие полемические выпады против "испорченных людей интеллигентного класса" и воспоминания о расправе над петрашевцами.
В ПМ полемика с "русскими европейцами" звучит резче, конкретнее: "Оставить славянскую идею и восточную церковь все равно, что сломать всю старую Россию и поставить на ее место новую и уже совсем не Россию. Это будет равносильно революции. Отвергать назначение могут только прогрессивные вышвырки русского общества. Но они обречены на застой и на смерть, несмотря на всю, по-видимому, энергию и тоску сердца их. (Я не про маклаков биржевых говорю, какая у них тоска сердца.) Я говорю про испорченных людей интеллигентного класса, испорченных перемещеньем идеала, -- не тот идеал признают, а ошибочный. Социально-демократический, европейский. Я социалист, но переменил идеал с эшафота. Великая идея Христа, выше нет. Встретимся с Европой на Христе".
Не была развита в сентябрьском выпуске и мысль о необходимости радикальных перемен: "В России столько надо сделать, что самый пламенный к ее счастию человек отвернется, убитый огромностью задачи и видимой невозможностью выполнения. Но невозможность лишь видимая. А для этого нужно изменять не верхушки, а основания".
К декабрьскому выпуску "Дневника" сохранилось несколько разрозненных заметок к первой главе (ответ на критику "Наблюдателя" в "Северном вестнике") и большая группа записей к главе второй (о Некрасове), дающая представление о начальной стадии работы над нею. Записи эти представляют значительный интерес: они сделаны под первым впечатлением от статей о Некрасове и от его некрологов А. М. Скабичевского, А. С. Суворина и других журналистов. Резче всего характеризует Достоевский в ПМ позицию Скабичевского: "Подлое ученье Скабичевского. Я не могу этого выносить". Достоевский отвергает за кем-либо право защищать или судить Некрасова за "пороки" и "ошибки". "С какой стати мы-то имеем право судить? Как граждане, конечно, вот, дескать, был человек, у которого дела не вязались со словом"; "Да мы-то все, может быть, еще хуже его"; "Нуждается ли он в оправданиях либеральной прессы (Скабичевский), фельетонист<ы>"; "Сами, страсти наши, не так много смеем, как Некрасов", "Оправдываете? Ни за что. Я только ставлю обвиняемого и противников друг перед другом и оставляю обвинителей с собственной совестью".
В полемике со Скабичевским Достоевский, судя по первоначальным наброскам, склонялся иногда к весьма несправедливым оценкам Некрасова: "В воспоминаниях Сергея Аксакова звучит несравненно больше правды народной, чем в Некрасове, хотя Аксаков говорит почти только о природе русской". В "Дневнике" Достоевский отказался от этой пристрастной оценки. Не получили воплощения в "Дневнике" и суждения Достоевского об "ошибках" Некрасова-поэта, которые перечислены в ПМ (где имеются в виду, например, такие стихотворения, как "Так, служба! сам ты в той войне..." и "Тройка"): "Скабичевский. Художественностью не докажете. "Коробейник<и>" всё это бесконечно ниже"; "В Некрасове ошибки. Убиение французов -- позор"; "На жатве <...> перевязывать грудь, точно народ виноват в своих привычках и обычаях, приобретенных в рабстве, народ не мог быть виноват за свое рабство. Таких ошибок Пушкин не сделал бы". В "Дневнике" Достоевский ограничился указанием на "чужие" влияния и более осторожным определением: "О, сознательно Некрасов мог во многом ошибаться".
Готовя ответ "обвинителям" Некрасова -- гражданина и "частного человека", Достоевский полемизировал с теми, кто пытался использовать сплетни об "огаревском деле" для моральной дискредитации поэта: "Я не говорю, что Некрасов ставил кабаки, хотя меня и уверяли в этом клятвенно чуть не очевидцы"; "Огарев, кабаки, но, однако, проверить бы"; "Надо бы проверить. Правда, даже ближайшие к нему уже в печати говорят про то утвердительно, стало быть, нашли нужным поспешить, чтоб предупредить других, хотя никто еще и не нападал из противной стороны. Правда, они подтверждают темные стороны с тем, чтоб их оправдать. Но как они их оправдывают?". Была и еще одна причина, побуждавшая Достоевского специально обратиться к вопросу о "темных сторонах" личности Некрасова, -- педагогическая: "Если молодежь оправдала его, это хорошо, но тут масса, к тому же в целой-то массе и не знали, а каждый кабаки не простит. Вот для тех-то я и пишу. Простят и кабаки".
Постепенно Достоевский, по-видимому, пришел к заключению о неуместности полемики о мелких подробностях личной жизни Некрасова в статье, посвященной его памяти, даже если бы разговор о "добродетелях" и "пороках" поэта был переведен в педагогическую плоскость. Достоевский осудил в "Дневнике" разглагольствования о "практицизме" Некрасова -- человека и журналиста: "Сам я знал "практическую жизнь" покойника мало, а потому приступить к анекдотической части этого дела не могу, но если б и мог, то не хочу, потому что прямо окунусь в то, что сам признаю сплетнею. Ибо я твердо уверен (и прежде был уверен), что из всего, что рассказывали про покойного, по крайней мере половина, а может быть, и все три четверти -- чистая ложь. Ложь, вздор и сплетни".
В "Дневнике" Достоевский пишет о "демоне" поэта. В ПМ Достоевский лишь постепенно только приближается к своему позднейшему объяснению противоречивой, двойственной натуры поэта: "Страсть, страсть овладела им, и, надо признаться, в самой подлой форме"; "Был подлецом, сам свидетельствует, если же оправдывать и предположить, что сам он оправдывал, то во что же обратятся его вопли"; "У Некрасова в самом подлом виде, забор, чтоб ни говорили, золотом все рты залеплю, а потому добывай только золото". Все эти предварительные попытки выяснить "лицо" Некрасова в дальнейшем подвергнутся коренной переработке.
Достоевский собирался подробнее остановиться в "Дневнике" на значении факта похорон Некрасова и отношении молодежи к поэту: "Те тысячи, которые шли за гробом его, оправдали его. Что же это? Заблуждение только? Не верю!"; "Решение правое, решение высшее, решение русское"; "Что они проводили симпатичнейшего из наших поэтов в могилу--это хорошо и благородно, но если поверят, что они не учась учены и что они-то и есть русские критики, то уж это будет дурно. А ну как они вам не поверят. Тогда ведь над вами же будут смеяться, а может, еще хуже того". В "Дневнике" Достоевский ограничился объяснением "иронического крика о байронистах": "... тут просто был горячий порыв заявить как можно сильнее всё накопившееся в сердце чувство умиления, благодарности и восторга к великому и столь сильно волновавшему нас поэту...".
В ПМ среди записей к § 2 главы второй ("Пушкин, Лермонтов и Некрасов") часть представляет проект статьи (или речи) о Пушкине. Полемический аспект в трактовке народности творчества Пушкина, присутствующий в "Дневнике", в ПМ выражен более резко: "Пушкин едва ли не первый высказал, что народ выше общества, тогда как западники, к которым принадлежал Некрасов (по недостатку образования), всецело презирали народ, хотя и любили иногда, но себя и в лице своем просвещение ставили безмерно выше народа..."; "Савельич, раб. Да разве это раб? <...> Раб ли он был. Вот это-то Пушкин и понял, что не раб, и никогда не был <...> рабом, даже тогда, когда страдал в рабстве -- и чего не поняли наши западники, хотя и любили народ, кричали об униженном) состоянии народа". Приведенные полемические реплики войдут в ДП и даже будут усилены. Но здесь Достоевский иначе сгруппирует мотивы и введет ряд оговорок-уточнений, смягчающих полемику. Неосуществленным остался замысел дать портрет Пушкина-гражданина: ""Увижу ли народ освобожденный и рабство, падшее по манию царя", разговор с Николаем, письма Пушкина. Мужеств<енный> человек". Но получил подробнейшее развитие в "Дневнике" сформулированный в ПМ тезис: "Теперь вопрос о Пушкине вместо художественного перешел в вопрос о народности".