Елисеев квалифицировал как измышление Достоевского тезис о "демоне самообеспечения, мучившем якобы всю жизнь Некрасова", обвинив автора "Дневника" в странном и тенденциозном осмыслении стихотворения "Секрет": "Миллион, -- восклицает г-н Достоевский, -- вот демон Некрасова!". Судя по этому восклицанию, в котором с такою самоуверенностью содержание <...> стихов применяется к Некрасову, иной читатель подумает, что эти стихи Некрасов написал о самом себе! Ничего не бывало! <...> Каким образом г-н Достоевский, признающий искренность поэзии Некрасова, мог в стихотворении "Секрет" усмотреть личный идеал Некрасова, когда последний относится к выведенному им герою с самым суровым порицанием -- понять трудно" (там же, стр. 123). {Отрицательный отзыв Чернышевского (1886 г.) о воспоминаниях и статьях Достоевского, возможно, главным образом вызван суждениями автора "Дневника" о Некрасове -- человеке и гражданине: "Это такой мутный источник, которым не следует пользоваться" (Чернышевский, Т. I, с. 742).}
Особенно горячо полемизирует Елисеев со словами Достоевского об "известных влияниях", под которыми находился Некрасов. "Отрицать самостоятельность мысли в Некрасове, -- писал критик, -- утверждать, что большая часть его стихотворений написаны по чужим внушениям, которые воспринимались им пассивно по недомыслию, вследствие неразвитости -- значит не только унижать, но и совершенно уничтожить всякое значение Некрасова, низводить его на степень искусного стихослагателя и рифмача, ставить ниже Фета, Майкова и т. д., потому что так или иначе последние поют все-таки, что бог им на душу положит, а не чужие мысли перелагают в стихи" (там же, стр. 131).
Елисеев упрощает и огрубляет мысль Достоевского, но делает это преднамеренно, так как полемизирует не только с "диалектической" статьей автора "Дневника", но и с другими, гораздо более прямолинейными и часто просто оскорбительными суждениями о Некрасове, появившимися в самых различных органах печати (например, в "Гражданине", "Санкт-Петербургских ведомостях", "Деле"). Елисеев разъяснял: "Мне могут сказать, что я понимаю слова Достоевского о влиянии на Некрасова людей его лагеря слишком грубо, буквально, что г-н Достоевский вовсе не хотел сказать того, что Некрасову давались темы и подсказывались самые мысли, которые излагать следует; а что теории, проповедуемые людьми его лагеря, несомненно должны были восприниматься и Некрасовым, находившимся в постоянном с ними обращении, что, находись Некрасов в другом лагере, что при других условиях было возможно для мало развитого Некрасова, он, окруженный другими людьми, пел бы другие песни, совершенно противоположные. Да, правда, г-н Достоевский не понимает так грубо и буквально влияния, которое имели, по его словам, на Некрасова люди его лагеря, но суть дела остается та же; притом я имел в виду не одного г-на Достоевского, а и других. А другие понимали это влияние именно в таком грубом, буквальном смысле" (там же, стр. 132).
Елисеев преимущественно потому так резко полемизировал с мнениями Достоевского, что они представлялись ему наиболее опасными, способными дезориентировать многих, в том числе и демократически настроенных читателей. Отсюда и элементы памфлета, карикатуры, недвусмысленные личные выпады обозревателя "Отечественных записок" против Достоевского, враждебный тон статьи Елисеева: "Условия во все время поэтической деятельности Некрасова были таковы, что он мог пристать к какому угодно лагерю, -- язвительно писал Елисеев, -- и во многих отношениях в лагере г-на Достоевского и "Гражданина" ему было бы гораздо удобнее быть, чем в том, где он был; следовательно, если, несмотря на многие неудобства, Некрасов остался все-таки в этом лагере, где был, то значит, что это было ему по душе, что он свободно хотел тут быть. Ведь не будет же г-н Достоевский утверждать, что Некрасов постоянно до конца жизни был не развит, что во всю жизнь свою он не мог понять той мудрости, которая исповедуется в других лагерях, ну, хоть бы в лагере г-на Достоевского и "Гражданина"" (там же, стр. 132--134).
Однако в апрельском "Внутреннем обозрении", отвечая А. С. Суворину, Елисеев иначе и в другой связи освещает "некрасовскую" главу "Дневника писателя", выделяя здесь тот полемический аспект статьи Достоевского, которому он не может не сочувствовать: "... статья его о Некрасове написана под самым неприятным впечатлением от толков вообще газет о покойном, преимущественно же от статьи г-на Суворина; против нее главным образом направляет свои удары г-н Достоевский... <...> своим рассуждением о несовместимости той "практичности", которую оправдывал г-н Суворин в Некрасове, с поэзией и о том, что всякое извинение подобной практичности заключает в себе нечто принизительное для извиняемого и умаляет образ извиняемого чуть не до пошлых размеров, г-н Достоевский, так сказать, припирает г-на Суворина к стене. Отвечай, дескать, прямо, что такое был Некрасов: поэт-гражданин или стихослагатель-комедиант, самый яркий представитель искусства для искусства?" (ОЗ, 1878, No 4, стр. 320-321). {Полемика Елисеева с Достоевским и Сувориным в значительной степени обусловила памфлетное использование писателем фактов биографии и творчества публициста "Отечественных записок" в романе "Братья Карамазовы": образ семинариста Ракитина (об этом см.: наст. изд., т. XV, стр. 457, 597).}
Своеобразный итог затянувшегося спора о Некрасове-поэте и человеке подвел П. Н. Ткачев в статье "Литературные мелочи. Философские размышления о нравственности, нравственных идеалах и о других мелочах (Посвящается гг. Суворину, Достоевскому и Елисееву)", подписанной псевдонимом "Все тот же" (Д, 1878, No 6, отд. "Современное обозрение", стр. 1--35).
Согласившись со справедливостью слов Достоевского о невозможности говорить отдельно о Некрасове-поэте и Некрасове-гражданине, Ткачев затем остановился на споре в печати о "нравственных достоинствах и недостатках Некрасова" (там же, стр. 9). "Спор этот, -- по мнению Ткачева, -- в высшей степени характеристичен для определения нравственного состояния современной литературы, а следовательно, и всей той интеллигентной среды, мнения, воззрения и идеалы которой выражает эта литература". Поэтому ведущий критик журнала "Дело" так определяет главную задачу статьи: "... мы считаем своею обязанностью остановиться на этой полемике, вникнуть в ее внутренний смысл, разоблачить ее истинный характер..." (там же, стр. 10).
Ткачев разбирает характер выдвинутых в печати обвинений по адресу Некрасова и того, что было сказано в его защиту. Критика "Дела" возмущает мелочность и мещанская узость взглядов обвинителей: "... все они стоят исключительно на точке зрения элементарной, уголовно-полицейской морали, все они касаются исключительно частной, домашней жизни поэта. Как будто полицейско-уголовная точка зрения есть самая подходящая для оценки его нравственного характера!" (там же).
Но и "защитники", как стремится показать Ткачев, оказались не намного лучше обвинителей. Особенно беспощаден критик к "представителю самоновейшей полицейско-патриотической прессы", "пресловутому червонному валету журналистики" А. С. Суворину (там же, стр. 13). Ткачев не считает даже нужным подробно останавливаться на мнениях Суворина: "Цинизм его нравственных воззрений до такой степени бьет в глаза, что едва ли они хоть кого-нибудь могут ввести в соблазн". И далее, когда он сравнивает "оправдательные" аргументы в статьях Суворина и Достоевского, критик неизменно оговаривается, указывая, что последний "во всех своих нетенденциозных произведениях <...> постоянно являлся и является красноречивым защитником "униженных и оскорбленных"; его "Мертвый дом", его "Бедные люди", его "Униженные и оскорбленные", его "Идиот", его "Преступление и наказание", наконец, его "Подросток" проникнуты такими высокими истинно-человечными, гуманными чувствами, что, разумеется, никому и в голову не может прийти ставить его в нравственном отношении на одну доску с каким-нибудь, с позволения сказать, Сувориным" (там же, стр. 19--20). {Также: "Да простит мне г-н Достоевский сопоставление его имени с именем Суворина; это сопоставление случайное и сделано мною без малейшего намерения оскорбить или унизить автора "Униженных и оскорбленных"" (там же, стр. 25).}
Тем решительнее восстает Ткачев против "психологического анализа" личности Некрасова в "Дневнике". Критик пришел к неутешительным выводам и даже заподозрил Достоевского в "самооправдании": ""Некрасов-шулер, Некрасов -- ловкий практик", Некрасов, не брезгующий никакими средствами для наживы денег, этот, одним словом, суворинский Некрасов все же лучше Некрасова, любящего народ не ради народа, а ради самого себя, Некрасова, видящего в этой любви какую-то "самоочистительную жертву", -- Некрасова, как его изображает г-н Достоевский. А ведь г-н Достоевский хотел оправдать Некрасова, хотел примирить с ним общественную совесть!.. Хорош защитник! Но, быть может, подобно г-ну Суворину, Достоевский, "оправдывая" Некрасова, имел в виду совсем не его, а самого себя?" (там же, стр. 22).