Наибольшие, однако, возражения у Ткачева вызвали, как и у Елисеева, мысли Достоевского об особом, очистительном характере любви Некрасова к народу: "Я назвал любовь г-на Достоевского к народу оригинальною, но я это сделал только из деликатности; в сущности же гораздо вернее ее назвать лживою, лицемерною, бессмысленною и в высочайшей степени безнравственною. Если действительно Некрасов любил народ подобною любовью, если подобною любовью любит его и Достоевский, то, очевидно, ни тот ни другой никогда его не любили, они только идолопоклонствовали перед ним, то есть обманывали его, и притом обманывали умышленно, сознательно. В их идолопоклонстве нет и не может быть никакой искренности, -- это идолопоклонство книжников и фарисеев" (там же, стр. 23).
Логично, что Ткачев всецело соглашается с полемическими возражениями Достоевскому (и, разумеется, Суворину) Елисеева, который "весьма резонно заключает", что "Некрасов вовсе не так сильно страдал от увлечения своего демоном самообеспечения и вовсе не так часто чувствовал потребность своего очищения и оправдания в любви к народу (то есть любви à la Достоевский) и в преклонении перед его правдой, как это выходит по теории г-на Достоевского" (там же, стр. 25). Но характер "защиты" хроникером "Отечественных записок" Некрасова-гражданина столь же мало удовлетворил Ткачева, как практическая философия Суворина и "теория" Достоевского. Ткачев точно уловил противоречивость и непоследовательность позиции Елисеева: "Посудите сами: Некрасов, которого мы <...> привыкли считать человеком вполне определенного лагеря <...> вполне определенного направления <...> постоянно внушал <.. > даже "людям, вместе с ним работавшим", самые противоречивые о себе представления. Он постоянно являлся перед ними "в фальшивом свете" <...> Мало того: он не только считал позволительным говорить приспособительно к человеку, он считал даже позволительным и действовать приспособительно к обстоятельствам; поэтому как его слова, так н его поступки отличались, по словам хроникера, крайнею противоречивостью..." (там же, стр. 31).
При всей своей остроте полемика по поводу речи и статьи Достоевского о Некрасове показала, что они стали заметными, яркими общественно-литературными событиями года.
Декабрьским выпуском "Дневника" за 1877 г. завершилось двухлетнее его издание. В прессе появились немногочисленные, но благожелательные итоговые статьи о "Дневнике". И. Ф. Тхоржевский и А. А. Тхоржевская (ур. Пальм) в статье "Ф. М. Достоевский и его "Дневник писателя"" (подписана их общим псевдонимом "Иван-да-Марья") отмечали успех "Дневника" среди читающей публики: "Давно, более четверти века тому назад, Ф. М. Достоевский жестоко поплатился за свои идеалы; но ему суждено было увидеть осуществление всего, за что он прежде ратовал, и он говорит теперь с нами о задачах нашего времени с искренностью человека, которому нечего скрывать, и с тем авторитетом, на какой ему дают право перенесенные им испытания. Его слушают как учителя и горячо сочувствуют ему, как испытанному другу. Его "Дневник" имеет огромный успех. Но что всего важнее и чему до сих пор не было примеров -- это нравственная связь, прекрасная сама по себе и удвоивающая силы писателя и возвышающая его душу <...> Таких хороших и таких близких отношений между писателем и обществом до сих пор еще не было <...> "Дневник писателя" сделал первый удачный опыт в этом отношении, и в этом его огромная заслуга" ("Донская пчела", 1878, 5 февраля, No 11).
С некоторыми оговорками ("Я не разделяю многих славянофильских и особенно мистических взглядов и парадоксов г-на Достоевского..."), но тоже в целом весьма высоко оценил "Дневник писателя" за 1876 и 1877 гг. В. П. Буренин. Критик особенно выделил независимость и "вне-партийность" издания. Он писал: ""Дневник" г-на Достоевского был таким оригинальным, а главное, таким глубоко искренним изданием, что он приобрел себе самые живые симпатии не только у читателей, но даже и среди наших журнальных котерий, которые любят называть себя партиями. Несмотря на парадоксальность многих воззрений высокодаровитого писателя, в его "Дневнике", в продолжение двухлетнего срока, было высказано много своеобразных, верных и иногда необыкновенно глубоких, светлых мыслей и наблюдений и притом высказано такой задушевной, убеждающей, горячей речью. Без всякого сомнения, в нашей периодической литературе немного насчитается изданий, могущих по внутреннему интересу конкурировать с этим маленьким журналом, издававшимся одним лицом, без помощи каких бы то ни было сотрудников. Все, кто читал "Дневник", -- а его читали очень и очень многие: он имел замечательный успех -- конечно, пожалеют о том, что автор прекращает свою задушевную и симпатичную беседу о различных вопросах и явлениях современной действительности" (НВр, 1378, 20 января, No 681).
7
Возникшая в первый год издания переписка Достоевского с читателями "Дневника" в 1877 г. расширилась. Достоевский получал сотни писем от корреспондентов почти всех губерний России, на которые он часто был вынужден отвечать непосредственно в "Дневнике". {Сведения о читателях-корреспондентах "Дневника" приведены в статье И. Л. Волгина "Редакционный архив "Дневника писателя"" (РЛ. 1974, No 1, стр. 154).}
Писатель дорожил этой естественно возникшей связью с читателями. С ними издатель "Дневника" вел откровенный диалог, что давало ему основание считать многочисленных корреспондентов своими сотрудниками.
Достоевский с удовлетворением писал в обращении "К читателю" (октябрьский выпуск "Дневника" за 1877 г.): "...и не ожидал, начиная прошлого года "Дневник", что буду встречен читателями с таким сочувствием <...> Благодарю особенно всех обращавшихся ко мне с письмами: из писем этих я узнал много нового. И вообще, издание "Дневника", в продолжение этих двух лет, многому меня самого научило и во многом еще тверже укрепило".
Действительно, начиная с января Достоевский постоянно получал сочувственные и признательные письма, поток которых не уменьшился и после прекращения "Дневника". Так, с взволнованным письмом обратился к Достоевскому 20 февраля 1877 г. ученик 7-го класса смоленской классической гимназии: "... купил я Ваш январский "Дневник" и начал читать, особенно меня заинтересовало начало первой главы и I и II статьи второй главы. Эти места из "Дневника" я прочел несколько раз и сделался последователем Ваших идей, проводимых здесь <...> Вы делаетесь моим наставником! Я <...> с нетерпением ожидаю следующих выпусков" (ВЛ, 1976, No 9, стр. 103). Восторженный гимназист благодарит своего нового наставника, который помог ему не превратиться в "отъявленного нигилиста".