Откликнулся на январский номер "Дневника" изобретатель H. H. Садов, просивший в письме от 19 февраля 1877 г. поддержать идеи его брошюры "Изобретения. Как мы смотрим на изобретения и как должны бы на них смотреть" (СПб., 1877). {См.: Достоевский и его время, стр. 274--276.} Поводом для обращения Салова, как и смоленского гимназиста, к писателю послужили слова Достоевского во второй главе "Дневника": "А впрочем, неужели и впрямь я хотел кого убедить. Это была шутка. Но -- слаб человек: авось прочтет кто-нибудь из подростков, из юного поколения..." (стр. 23).
Просил "и в февральском дневнике сообщить о состоянии здоровья Некрасова" в письме от 15 февраля 1877 г. крестьянин Новгородской губернии, почитатель великого поэта "смотритель топлива" на станции Динабург В. Ф. Соловьев (Материалы и исследования, т. II, стр. 317--318).
О своем удовлетворении содержанием первого номера поспешил сразу же (1 февраля) сообщить Достоевскому и К. П. Победоносцев: "Вот, любезнейший Федор Михайлович, когда вы были у меня, то сетовали, что январский No "Дневника" выйдет у вас не в меру слабый, а вышло наоборот -- весь в силе, и я, только что прочитав его, спешу благодарить вас за прекрасные статьи -- все хороши, особенно, что вы рассуждаете о штунде, да и о Фоме Данилове. Здравствуйте и радуйтесь" (ЛН, т. 15, стр. 132-133). {Победоносцев продолжал внимательно следить за дальнейшей судьбой "Дневника". Его встревожила задержка номера за май--июнь: "Зная вашу заботливость, -- писал он 6 июля, -- я уже беспокоюсь, отчего не выходит до сих пор "Дневник"? Здоровы ли, здесь ли Вы, и все ли у вас благополучно?" (там же, стр. 134).}
Горячо был принят читателями февральский выпуск, причем особенно большое впечатление на современников произвела вторая глава, вдохновившая Н. С. Лескова на "ночное" письмо 7 марта 1377 г. Лесков писал своему недавнему оппоненту: "Сказанное по поводу "негодяя Стивы" и "чистого сердцем Левина" так хорошо, -- чисто, благородно, умно и прозорливо, что я не могу удержаться от потребности сказать Вам горячее спасибо и душевный привет. Дух Ваш прекрасен, -- иначе он не разобрал бы этого так. Это анализ умной души, а не головы" (Лесков, т. 10, стр. 449).
Февральский номер побудил написать Достоевскому и А. Л. Боровиковского (1844--1905), адвоката, поэта, постоянного корреспондента M. E. Салтыкова-Щедрина. Боровиковского поразили те же страницы второй главы "Дневника", которые сочувственно принял Лесков. 14 марта 1877 г. Боровиковский прочел "Дневник" сразу же после процесса по делу "50-ти", на котором выступал в качестве защитника. Впечатления от процесса и от слов Достоевского о нарождающейся новой России и "чистых сердцем Левиных" неразрывно слились в его сознании. Естественно возникла необходимость написать автору "Дневника", поделиться с ним своими переживаниями, мыслями. {"Я все это время точно в лихорадке", -- писал 16 марта к А. Ф. Кони Боровиковский. -- РЛ, 1961, No 2, стр. 170.} "Только вчера, по окончании "политического процесса" <...> я прочел Ваш февральский "Дневник", -- ночью (как и Лесков) писал Достоевскому Боровиковский. -- Но если бы я прочел его до тех жгучих впечатлений, какие я вынес из процесса, я не понял бы Вас. После процесса я читал то, что Вы "изо всей силы" заявляете,-- как мною самим прочувствованное, как несомненную истину. Только тогда поймешь правду, когда станешь думать сердцем. Вы писали не об этом деле, а вообще о великом движении, которое происходило на наших глазах. Но этот процесс -- только один из трагических эпизодов того великого движения. Судили "революционеров" (и некоторые из них сами полагают, что они "революционеры") -- а между тем о революции почти не было и помину; только изредка -- и то некстати, как нечто "заграничное", как явно фальшивая нота -- звучали задорные слова, из которых оказалось возможным выжать нечто похожее на "революцию". Все остальное, основной мотив -- "русское решение вопроса"... Много юношей приговорены к каторге, между ними несколько превосходных девушек. Это "опасные" люди -- страшнее целых армий, потому что мир будет побежден не войною, не насилием, а именно этими бледными девушками, кроткою, страдающею любовью, не сильные, а "кроткие наследят землю"... Но судьба права только в этом смысле..." ("Каторга и ссылка", 1927, No 4, стр. 85--86).
Завершил письмо Боровиковский просьбой о личной встрече: "Без сомнения, Вы будете говорить об этом деле; Вы обязаны это сделать. Но из газет Вы узнаете мало. Не пожелаете ли Вы выслушать меня -- очевидца от начала до конца. Я могу рассказать Вам даже больше, чем знают судьи, -- то, что говорили мне эти чистые сердцем каторжницы в тюрьме -- "на свободе", как другу. Я расскажу Вам правду, и, следовательно, Вы мне поверите" (там же). {О письме Боровиковского см. статью: И. Л. Волгин. Доказательство от противного. Достоевский-публицист и вторая революционная ситуация в России. -- ВЛ, 1976, Я? 9, стр. 133--128.}
Лесков и Боровиковский принадлежали к числу более или менее случайных корреспондентов Достоевского. Основной же контингент читателей, подписчиков и корреспондентов его в 1877 г. -- рядовая интеллигенция тогдашней России. Соответственно большая часть писем к издателю "Дневника" -- искреннее и наивное выражение чувств читателей, непосредственный и живой отклик на затронутые Достоевским вопросы. Как правило, в письмах благодарность автору "Дневника" соседствовала с просьбой оказать нравственную или -- реже -- материальную помощь, осветить ту или иную проблему в очередном выпуске. Так, дочь богатого кронштадтского купца А. Ф. Герасимова писала 16 февраля 1877 г. Достоевскому: "... в Ваших произведениях вообще, а в "Дневнике" в особенности, сказалась такая святая, честная, чистая душа, что как-то невольно веришь Вам и симпатизируешь" (Д, Письма, т. III, стр. 383). А далее -- просьба выслушать и помочь советом: "Скажите же, что делать? Помогите, научите меня! Что лучше, что честнее: бежать ли от отца <...> или выйти замуж sa человека, которого никогда не полюбишь так, как следует любить мужа? Скажите же, что делать? Так, как я жила до сих пор, я не могу больше жить: здоровье надламывается, силы слабеют, ум тупеет, характер портится. Где же исход? Где?" (там же). {Достоевский ответил и на это, и на следующее письмо Герасимовой (от 15 марта).}
Достоевский считал своим долгом отвечать на такие читательские письма, хотя ему и не всегда по душе была навязываемая роль врачевателя душевных ран. Одной из своих постоянных корреспонденток он признавался в письме от 28 февраля 1878 г.: "Вы думаете, я из таких людей, которые спасают сердца, разрешают души, отгоняют скорбь? Иногда мне это пишут -- но я знаю наверно, что способен скорее вселить разочарование и отвращение. Я убаюкивать не мастер, хотя иногда брался sa это. А ведь многим существам только и надо, чтоб их баюкали".
Писатель был признателен своим корреспондентам, ценил их сочувствие к "Дневнику". Но немногих он мог с определенностью назвать своими единомышленниками. Естественно, что мнениями и перепиской с последними Достоевский особенно дорожил. Так, он исключительно тепло ответил писателю и педагогу В. В. Михайлову (1832--1895), приславшему ему большое письмо (от 19 ноября 1877 г.), и в "Дневнике", {"Корреспонденту, написавшему мне длинное письмо (на 5 листах) о Красном Кресте, сочувственно жму руку, искренно благодарю его и прошу не оставлять переписки впредь" (декабрьский выпуск).} и лично (16 марта 1878 г.). В письме Достоевский подчеркивал: "Я получаю очень много дружественных писем, но таких корреспондентов, как Вы, немного: в Вас чувствуешь своего человека, а теперь, когда жизнь проходит, а меж тем так бы хотелось еще жить и делать, -- теперь встреча с своим человеком производит радость и укрепляет надежду. Есть, значит, люди на Руси, и немало их, и они-то жизненная сила ее, они-то спасут ее, только бы соединиться им".
К этой небольшой "своей" группе читателей-корреспондентов Достоевский относил и старых своих, еще с 1840-х годов, друзей -- А. Н. Майкова и С. Д. Яновского. Майков, как видно из сохранившегося черновика его письма к Достоевскому (приблизительно датируется осенью 1877 г.), видел в "Дневнике" издание идейно себе близкое, драгоценное и необходимое. Вместе с тем он был не прочь влиять на направление "Дневника" в духе своих консервативных убеждений. В связи с этим, выражая симпатии автору "Дневника", Майков предлагал его вниманию и злободневные темы для ближайших выпусков: "Сколько совращено людей простых и здравомыслящих, которые полагают, что если бы у нас была конституция, то не было плевенских неудач... <...> Мы с Вами прислушиваемся к народному чувству. И вот я хотел предложить Вам, чтобы Вы в своем "Дневнике" сохранили бы хоть некоторые действительно бывшие разговоры и рассуждения с лицами из простого народа. И я хотел Вам сообщить несколько из этих эпизодов. Жаль, если это потеряется для истории -- корреспонденты передают множество черт, рисующих настроение войска, разные проявления солдат и офицеров. Но что здесь, в России, не на театре действий, дома, это надо сохранить в главных чертах, ибо то, что в армии, то есть только отражение того, что дома. Она не особый народ, не особое государство, не наемная дружина какого-нибудь кондотьера, а проявление в действии, видимо той силы, которая целиком находится дома, как стихия, из коей вышла однородная с ней армия..." (Сб. Достоевский, I, стр. 451--452).