Глубоко взволновало Достоевского письмо С. Д. Яновского от 8 августа 1877 г. (Сб. Достоевский, II, стр. 379). Достоевский тепло отвечал ему 17 декабря 1877 г.: "... я Вас всегда глубоко уважал и искренно любил. А когда думаю о давнопрошедшем и припоминаю юность мою, то Ваш любящий и милый лик всегда встает в воспоминаниях моих, и я чувствую, что Вы воистину были один из тех немногих, которые меня любили и извиняли и которым я был предан прямо и просто, всем сердцем и безо всякой подспудной мысли. Это хорошо, что Вы иногда отзываетесь и вызываете тем и меня на обмен мыслей и впечатлений или, лучше сказать, на общение жизнью".
Но Достоевский придавал большое значение и критическим, полемическим и даже враждебным письмам. И хотя таких было сравнительно немного, Достоевский уделил своим оппонентам -- анонимным и писавшим ему под своим именем -- даже больше места, чем доброжелателям и поклонникам. Писатель тщательно готовил ответы полемистам, иногда делая сразу же заметки для, себя на их письмах, как, например, на письме от 19 марта 1877 г. корреспондента "З", упрекавшего Достоевского в том, что его "искренняя, живая речь <...> не попадает в цель, тратится по-пустому" ("Мне кажется, что я буду совершенно прав, если назову Ваше отрицательное отношение к явлениям общественной жизни -- пассивным; это раз. А два, что уже сказал, -- Вы бьетесь над целью и забываете о средствах, о том, что у нас происходит перед глазами. Нам нужна резкая оппозиция бюрократии, ее невежественному, всепоглощающему, нахальному деспотизму, в чем бы он ни проявлялся"). Достоевский набросал конспективный план ответа этому почитателю "почтенного и искреннего издания": "Оппозиция бюрократии бьет мимо цели. Главного-то шагу и не видят, так же как и писавший о Левине. Сущность в воспитании нравственного чувства" (ВЛ, 1971, No 9, стр. 187--188).
В третьей главе мартовского выпуска (§ 1) Достоевский поделился с читателями планом "написать по поводу некоторых из полученных <...> за всё время издания "Дневника" писем, и особенно анонимных": "Думаю, что можно бы отделить несколько места в каком-нибудь из будущих "Дневников" по поводу хоть бы одних анонимов, например, и их характеристики, и не думаю, чтоб это вышло так уж очень скучно, потому что тут довольно всевозможного разнообразия. Разумеется, обо всем нельзя сказать и всего нельзя передать и даже, может быть, самого любопытного. А потому и боюсь приниматься, не зная, совладаю ли с темой" (стр. 89).
Писатель осуществил свое намерение в выпуске за май--июнь (глава первая, §§ 2--3 "Об анонимных ругательных письмах", "План обличительной повести из современной жизни"). Здесь он ответил на письма, которые "написаны не для возражения, а для ругательства" (стр. 126). В 1877 г. Достоевский, как заметил И. Л. Волгин, получил "два письма, удивительно схожих между собой" (РЛ, 1976, No 3, стр. 142), -- оба от анонимных корреспондентов, иронизировавших по поводу постскриптума к февральскому "Дневнику" ("Ответ на письмо"). В первом, от 6 марта 1877 г. (из Петербурга), анонимный "подписчик" фамильярно "благодарил" "за удовольствие, полученное <...> при чтении второй главы <...> Февральского "Дневника"" (ВЛ, 1971, No 9, стр. 191). "Так кстати потолковали Вы, -- продолжал "подписчик", -- да еще так хорошо потолковали, о грядущем царстве всеобщей любви". Затем анонимный корреспондент обнажал истинную причину, побудившую его "обеспокоить" автора "Дневника": "Окончив "Дневник", я находился в очень приятном возбуждении <...> на нервы как бы бальзам животворящий пролился; сладко так мечталось, что вот есть же на свете такие хорошие, умные люди, как автор "Дневника", что и еще, пожалуй, найдутся добрые люди, что их всё будет прибывать, прибывать и наконец придет время... И дернула же меня нелегкая заглянуть в следующую страницу, где обретается Ваша переписка с новохоперским врачом. Ну, его письмо самое обыкновенное: человек живет в глуши, скучает, ожидает с нетерпением почты, чтобы насладиться, отдохнуть, освежиться беседою с любимым писателем, понятно, человек раздражается, не получая следуемого, ну и пишет глупое, пожалуй -- дерзкое письмо. Дело скучное, очень понятное. Ваш же, милостивый государь, ответ, признаюсь, совсем меня, да и многих, огорчил. Куда же, думаю, спряталась христианская любовь автора? Уж не фразы ли только вся его беседа, казалось, так прочувствованная? Вот какие печальные сомнения появились, вероятно, у очень многих, а должны бы явиться просто у всех после прочтения этой злополучной переписки" (там же, стр. 192). На лицевой стороне конверта иронического послания Достоевский записал: "За доктора. Аноним. Зачем отдал деньги подп<исчику>?" (там же).
7 апреля 1877 г. с аналогичными претензиями к Достоевскому обратился анонимный корреспондент (подпись "N. N."), на этот раз из Москвы. "Прочитав февральский выпуск "Дневника" -- писал московский аноним, -- я был тронут до глубины души Вашей проповедью о христианской любви и смирении <...> Но, увы! Перевернув страницу, я случайно увидел Ваш ответ на письмо доктора из Новохоперска, то невольно подумал, как часто бывает слово далеко от дела, даже у таких последовательных мыслителей, как Вы <...> Из Вашего ответа ясно видно, что Вы забыли и "самообладание" и "самоодоление" и глубокой тонкостью посрамили своего "ближнего" перед целым городком, где всякий промах собрата делается общим достоянием для смеха и пересудов <...> Я указал факт, который меня поразил своим противоречием, и дале предоставляю судить Вам как специалисту в деле человеческих чувств и мыслей... Не желая отдавать свое христианское имя на посмеяние, подобно доктору из Новохоперска. фамилии подписать не решаюсь, -- если тут недоверие, то оно порождено Вамп" (РЛ, 1976, No 3, стр. 142).
И на этом анонимном письме сохранилась заметка Достоевского: "За доктора. Аноним. Отвечать в газете" (там же). Ответить Достоевский все же предпочел в "Дневнике" -- и не только двум упомянутым корреспондентам, {Достоевский, вероятно, только письмо петербургского "подписчика" квалифицировал как "абсолютно враждебное".} но и еще одному "ругателю", приславшему оскорбительное письмо по поводу объявления о болезни в апрельском выпуске. "Мой анонимный корреспондент, -- писал здесь Достоевский,-- рассердился не на шутку: как, дескать, я осмелился объявить печатно о таком частном, личном деле, как моя болезнь, и в письме ко мне написал на мое объявление свою пародию, весьма неприличную и грубую" (стр. 126).
Последнее анонимное письмо предрешило, по-видимому, вопрос об ответе "ругателям" в "Дневнике". Достоевский почти не вступает здесь в конкретную полемику с анонимными авторами. Он предельно обобщает, психологизирует и идеологизирует "материал", реконструируя "душу анонимного ругателя", набрасывает схему "серьезного литературного типа" ("План обличительной повести из современной жизни").
Приходили к Достоевскому отдельные раздраженные отзывы читателей о "Дневнике" и позднее. В частности, майско-июньский выпуск, содержащий две статьи об анонимных корреспондентах, вызвал враждебную реакцию Жигмановского и Андреевского (из слободы Голодаевки, недалеко от Новочеркасска), "советовавших" в письме от 21 июля 1877 г.: "Милостивый государь Федор Михайлович, не приходило ли Вам когда-нибудь в голову, что Вы своим изданием "Дневника" в ступе воду толчете или, что то же, занимаетесь переливанием из пустого в порожнее? Если Вам этого не приходило в голову, то для нас, читателей Ваших, это ясно как божий день. И если мы пишем Вам настоящее письмо, то с искренним желанием посоветовать Вам бросить издание бесполезного и даже бесталанного "Дневника", а заняться сочинением повестей и романов, которыми Вы действительно доставляете удовольствие, а главное, пользу публике" (ВЛ, 1971, No 9, стр. 188--189).
Автор "Дневника" получал критические письма не только от молодых, в большинстве своем радикально настроенных читателей, {Об одном из таких корреспондентов и о встрече с ним Достоевский писал в статье "Об анонимных ругательных письмах" (стр. 131).} но и от лиц с консервативными и реакционными взглядами, которых многое раздражало в его независимой, но и столь подчас противоречивой позиции. Характерна точка зрения подольского вице-губернатора, редактора охранительного "Варшавского дневника", князя H. H. Голицына, изложенная им в письме от 7 июня 1878 г. Достоевскому. Голицын отдавал должное независимому духу "Дневника": "Вы -- искатель правды, вот права Ваши на всеобщее уважение в среде всех лагерей, всех партий" (РЛ, 1976, No 3, стр. 138). Но как представитель сугубо охранительной консервативной партии, Голицын "далеко не разделял всего, что говорилось в "Дневнике"". Решительно не согласился Голицын с мыслями Достоевского о современной русской женщине, явно заподозрив автора в сочувствии к эмансипаторам. "Меня не приводит в восторг, -- писал князь, -- их (женщин, -- Ред.) стремление идти в Красный крест и лазареты, зная очень хорошо, что из них 80% нигилисток, авантюристок, фельдшериц, акушерок, дочерей, живущих на воле и своевольно покинувших родной кров, жен, покинувших мужей, наконец, вообще женщин эмансипированных и свободно гуляющих по белу свету" (там же).
Сильное недовольство вызвало у Голицына содержание второй главы декабрьского выпуска. Он с раздражением писал: "К чему же эти проводы, эта народная скорбь, этот шум, демонстрации... Я спрашиваю, к чему?.. Хоронили сотоварища Чернышевского; "скорбный поэт", "певец горя народного", плаксивый деятель, скорбящий и охавший всю жизнь, хотя, кажется, ему следовало после 19 февраля настроить свою лиру или гармонику на мажорный лад..." (там же).