Стр. 40....они взяты у Пушкина с французского, из книжки Мериме "La Gouzla"... -- В предисловии к "Песням западных славян" Пушкин писал: "Большая часть этих песен взята мною из книги, вышедшей в Париже в конце 1827 года, под названием "La Guzla, ou choix de Poésies Illyriques, recueillies dans la Dalmatie, la Bosnie, la Croatie et l'Herzégowine" (Гузла, или Сборник иллирийских стихотворений, собранный в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине, -- Ред.). Неизвестный издатель говорил в своем предисловии, что, собирая некогда безыскусственные песни полудикого племени, он не думал их обнародовать, но что потом, заметив распространяющийся вкус к произведениям иностранным, особенно к тем, которые в своих формах удаляются от классических образцов, вспомнил он о собрании своем и, по совету друзей, перевел некоторые из сих поэм, и проч. Сей неизвестный собиратель был не кто иной, как Мериме..." (Пушкин, т. III, стр. 334).
Стр. 40....книжки, сочиненной Мериме, по его собственному признанию, наобум, не выезжая из Парижа. -- В письме к другу Пушкина С. А. Соболевскому (1803--1870), помещенном Пушкиным в предисловии к "Песням западных славян", Мериме писал: "Гузлу я написал по двум мотивам, -- во-первых, я хотел посмеяться над "местным колоритом", в который мы слепо ударились в лето от рождества Христова 1827. Для объяснения второго мотива расскажу вам следующую историю. В том же 1827 году мы с одним из моих друзей задумали путешествие по Италии. Мы набрасывали карандашом по карте наш маршрут. Так мы прибыли в Венецию, -- разумеется, на карте -- где нам надоели встречавшиеся англичане и немцы, и я предложил отправиться в Трпест, а оттуда в Рагузу. Предложение было принято, но кошельки наши были почти пусты, и эта "несравненная скорбь", как говорил Рабле, остановила нас на полдороге. Тогда я предложил сначала описать наше путешествие, продать книгопродавцу и вырученные деньги употребить на то, чтобы проверить, во многом ли мы ошиблись. На себя я взял собирание народных песен и перевод их; мне было выражено недоверие, но на другой же день я доставил моему товарищу по путешествию пять или шесть переводов <...> Вот мои источники, откуда я почерпнул этот столь превознесенный "местный колорит": во-первых, небольшая брошюра одного французского консула в Баньялуке <...> Местами он употребляет иллирийские слова, чтобы выставить напоказ свои знания <...> Я старательно собрал все эти слова и поместил их в примечания. Затем я прочел главу: "De'costumi dei Morlachi" <О нравах Морлаков> из "Путешествия по Далмации" Фортиса. Там я нашел текст и перевод чисто иллирийской заплачки жены Ассана-Аги; но песня эта переведена стихами. Мне стоило большого труда получить подстрочный перевод, для чего приходилось сопоставлять повторяющиеся слова самого подлинника с переложением аббата Фортиса. При некотором терпении я получил дословный перевод <...> Вот и вся история. Передайте г-ну Пушкину мои извинения. Я горжусь и стыжусь вместе с тем, что и он попался и пр." (Пушкин, т. III, стр. 335--336, 1310--1311).
Стр. 40. Этот преталантливый французский писатель... -- Эта характеристика дарования Мериме перекликается с пушкинской характеристикой в предисловии к "Песням западных славян": "... Мериме, острый и оригинальный писатель, автор "Театра Клары Газюль", "Хроники времен Карла IX", "Двойной ошибки" и других произведений, чрезвычайно замечательных в глубоком и жалком упадке нынешней французской литературы" (Пушкин, т. III, стр. 334). Также см. отзыв Достоевского о Мериме: наст. изд., т. XVIII, стр. 48.
Стр. 40. ... впоследствии sénateur и чуть не родственник Наполеона III... -- В 1830 г. Мериме подружился с графом М.-Ф. де Монтихо и его женой, дочь которых Евгения (1826--1920) стала впоследствии женой Наполеона III и императрицей Франции (с 1853 но 1870). Евгения питала к Мериме сердечную привязанность и относилась к нему как к отцу. Мериме пользовался личной дружбой и самого императора. В звание сенатора Мериме был возведен в 1853 г.
Стр. 40. Я бы тем высокообразованным сербам, из которых многие столь недоверчиво смотрели нынешним летом на русских... -- Подразумеваются прежде всего сербские "министерские <...> головы", о которых вскользь упоминал Достоевский еще в августовском выпуске "Дневника писателя" за 1876 г. (см. наст. изд., т. XXIII, стр. 101), и вообще сербская интеллигенция.
В печати неоднократно указывалось на то, что главная причина недоверия к русским со стороны интеллигентных сербов -- образование, полученное последними в Зап. Европе и, как следствие этого -- крайняя скудость или тенденциозность их представлений о России. Так, например, В. П. Мещерский в цикле очерков "На пути в Сербию и в Сербии" писал об Иоване Ристиче, министре иностранных дел Сербии: "... Ристич -- цветок парижской цивилизации; следовательно, его понятия о России не шире и не глубже понятий всякого образованного и умного француза, который знает, что есть большая земля, именуемая la Russie, что в этой земле был Pierre le Grand, потом Alexandre Premier, потом Nicolas et Sevastopol и что, затем, в этой Russie есть des cosaques. По своему положению министра иностранных дел в Сербии Ристич, как умный человек, успел кое-какими отрывочными сведениями заткнуть чересчур большие пробелы в россиеведении, но, все-таки, он остался, относительно России, умным парижанином, кое-что знающим sur le православие, et le славянский мир, en général, и больше ничего. Значит, винить его в том, что он не может питать к России никаких серьезных чувств, нет возможности. Скорее мы виноваты в том, что мы не предвидели событий сегодняшних, не позаботились вчера о том, чтобы Ристичи воспитывались для Сербии в России, а не в Париже" ( Гр, 1876, 1 ноября, No 30--37, стр. 907). Впоследствии в бесплатном приложении для подписчиков журнала "Гражданин" была помещена лаконичная справка об образовании сербского министра иностранных дел: "Ристич получил высшее образование в Берлине, Гейдельберге и Париже и получил степень доктора философии также в Германии" (Русский сборник, т. II, стр. 172).
В цикле очерков "На пути в Сербию и в Сербии" Мещерский писал о сербской образованной молодежи: "... эта молодежь, как только она интеллигенция, не только не симпатизирует русским, по находит себя вправе смотреть на них свысока <...> Образчиками этой культурной молодежи служат офицеры в сербской армии. Как только этот офицер культурен, он держит себя особняком от русских и, надо прибавить, особняком от своего солдата -- представителя некультурного начала <...> Воспитание этой культурной сербской молодежи получается в их белградском лицее, учебном заведении, не доросшем, за неимением учебных и денежных средств, до университета. Там учат профессора, все получившие образование или в Германии, или во Франции" (Гр, 1876, 1 ноября, No 36--37, стр. 911).
Стр. 40. ... судя по ходу дел, вряд ли сербы скоро узнают этого неизвестнейшего из всех великих русских людей... -- Достоевский, возможно, обратил внимание на следующее замечание Мещерского в его книге "Правда о Сербии" (СПб., 1877): "Интеллигент сербский наивно глупо и дерзко верит, что русские -- Пушкин и Карамзин, перед ним, мальчишки, неучи и ученики <...> Серб, который с вами заговорит по-русски, -- вы это видите по лицу его, -- дает вам понять, что он делает вам большую честь" (стр. 373). Предположение это тем более вероятно, что в следующем параграфе настоящей главы "Дневника писателя" есть скрытые цитаты из очерков или "писем" Мещерского "На пути в Сербию и в Сербии", напечатанных в журнале "Гражданин" за 1876 г. и полностью перепечатанных в этой книге.
Стр. 40. ... которому до сих пор не могли мы еще собрать денег на памятник... -- Мысль о сборе средств на памятник Пушкину возникла в 4860 г. в среде бывших воспитанников царскосельского Лицея в связи с пятидесятилетним юбилеем Лицея. В 1870 г. был образован специальный комитет по постройке памятника. Работа по сооружению памятника, открытого в Москве, на Тверском бульваре лишь 6 июня 1880 г., была поручена скульптору А. М. Опекушину (1841--1923). Газета "Московские ведомости" писала: "По словам "Нового времени", модель памятника Пушкину, изготовленная художником Опекушиным и исправленная им по замечаниям экспертов, недавно удостоилась высочайшего одобрения и скоро будет выставлена для публики. Комитет в настоящее время приступает к заключению контрактов на предстоящие работы, которые будут производиться в Москве под наблюдением как г-на Опекушина, так и опытного архитектора, и, вероятно, начнутся не позже наступающей весны. Собранная сумма с процентами составляет с лишком 80 000 рублей" (МВед, 1877, 22 февраля, No 44, отдел "Последняя почта").
Стр. 41. Сербская скупщина, собравшаяся в прошлом месяце в Белграде на одно мгновение (на полтора часа, как писали в газетах), чтоб только решить: "Заключить мир или нет?"... -- Достоевский имеет в виду сообщение, напечатанное в отделе "Телеграммы" газеты "Московские ведомости" (1877, 17 февраля, No 41): "Землин, 28 (16) февраля <...> Сегодня в половине десятого пушечные выстрелы возвестили гражданам Белграда об открытии скупщины. Заседание продолжалось до одиннадцати часов. Выработанные условия мира приняты почти без прений, и скупщина объявлена распущенною. При выходе из собрания, где происходило заседание, князь Милан и министры казались веселыми. Речь князя и все, что говорилось в скупщине, содержится в строгой тайне, под предлогом, что гласность может повлиять на заключение мира, Министерство ликует от одержанного торжества и вероятно -- удержится".