Стр. 116, строка 24: "перед желанием" вместо "перед желаниями".

Ранний набросок (к первым трем разделам рассказа) датируется приблизительно первой половиной апреля; второй -- концом апреля.

26 апреля 1877 г. Достоевский вместе с коротким сопроводительным письмом прислал метранпажу М. А. Александрову конец первой главы апрельского номера "Дневника писателя". Из письма к Александрову от 28 апреля очевидно, что Достоевский уже отправил в типографию очередные страницы "Сна смешного человека": "Присылаю Вам продолжение с 7-й по 12-ю страницу включительно, начинать же в строку с последнего слова в корректуре. Тут фраза была не окончена". Без интервалов посылались в типографию и последующие разделы рассказа. В письме от 30 апреля Достоевский сообщал метранпажу: "...посылаю 5 страниц. Хорошо бы, если бы и сегодня, подобно вчерашнему, мне прислали эти 5 страничек вечером для корректуры, о тем чтоб взять их завтра в 8 часов". Днем позже, 2 мая, в письме к Александрову: "...вот конец рассказа <...> Поскорее бы корректуру и к цензору: боюсь чтоб чего не вычеркнули". Примечательны в последнем письме опасения Достоевского придирок цензуры, к счастью, на этот раз оказавшиеся напрасными.

1

"Сон смешного человека" имеет такой же жанровый подзаголовок ("Фантастический рассказ"), как и "Кроткая". Но в "Кроткой" "фантастична" лишь избранная Достоевским форма повествования (см. наст. изд., т. XXIV, стр. 5--6). Другое дело "фантастичность" "Сна смешного человека", проникающая самую суть произведения. Это "фантастичность" во многом того же рода, как и в высоко ценимых Достоевским "Пиковой даме" Пушкина, "Петербургских повестях" Гоголя, {О близости другого "фантастического" рассказа Достоевского ("Бобок") к "Запискам сумасшедшего" Гоголя см.: наст. изд., т. XXI, стр. 403.} "Русских ночах" Одоевского, произведениях Э. По и Э. Гофмана.

Достоевский в письме к Ю. Ф. Лбаза от 15 июня 1880 г. коснулся природы фантастического в "Пиковой даме": "... верх искусства фантастического. И Вы верите, что Германн действительно имел видение, и именно сообразное с его мировоззрением, а между тем в конце повести, то есть прочтя ее. Вы не знаете, как решить: вышло ли это видение из природы Германна или действительно он один из тех, которые соприкоснулись с другим миром, злых и враждебных человечеству духов. (NB. Спиритизм и учения его)".

Подобного же рода двусмысленность (два пласта, реальный и фантастический, без обозначения четких границ) присутствует и в рассказе Достоевского: сон рожден "природой" самоубийцы-прогрессиста и в то же время настаивается на "реальности" особого рода -- соприкосновении с другими и высшими мирами. Даже больше; сон и жизнь уравнены -- "философские" синонимы: "Сон? что такое сон? А наша-то жизнь не сон?" (стр. 118).

В набросках к первым трем разделам рассказа упомянут Э. По там, где говорится о снах: "Одно с ужасающей ясностью через другое перескакивает, а главное, зная, например, что брат умер, я часто вижу его во сне и дивлюсь потом: как же это, я ведь знаю и во сне, что он умер, а не дивлюсь тому, что он мертвый и все-таки тут, подле меня живет" (стр. 231). Рядом с приведенным рассуждением о странностях и особенностях сновидений Достоевским сделана пометка: "У Эдгара Поэ".

Достоевский, как об этом свидетельствует его предисловие к трем рассказам По, помещенным в январском номере "Времени" (1861), был знаком с переводами Ш. Бодлера произведений американского писателя (см.: наст. изд., т. XIX, стр. 281). М. А. Турьян считает, что слова Достоевского ("Допускает, что умерший человек, опять-таки посредством гальванизма, рассказывает о состояния души своей..." -- см. там же, стр. 88) относятся к рассказу По "Месмерическое откровение" (1844). Мистер Вэнкерк, добровольный "подопытный" герой рассказа По, действительно последние слова произносит как бы из другого мира, а в состоянии, в котором пребывает человек в месмерическом сне, есть нечто близкое смерти: "...оно по своим признакам очень близко напоминает смерть, или, во всяком случае, напоминает скорее именно ее, чем какое-либо другое известное нам естественное состояние человека" (По, стр. 515). Человек, погруженный в столь необыкновенное состояние, начинает постигать такие явления, которые обычно ему недоступны; "более того, уму его чудодейственно сообщаются высота и озаренность..." (там же). Особенно должны были заинтересовать Достоевского рассуждения о месмерическом сне Вэнкерка -- рационалиста и скептика, но в чем-то и мистика, смутно подозревающего, что душа бессмертна: "Умозрення, пожалуй, и занятны и по-своему небесполезны, но для постижения духа нужно что-то другое <...> я лишь смутно чувствовал в себе душу, но разумом -- не верил <...> Бодрствующему во сне рассуждения и вывод -- то есть причина и конечный результат -- даны нераздельно. В естественном же состоянии причина исчезает, и остается -- да и то, пожалуй, лишь частично -- один результат" (там же, с. 516). Вэнкерку "опыты" помогают постичь истину, подобно тому как "бодрствующий" во сне "смешной человек" обретает ощущение счастья и полноты жизни: в том и другом случаях это знание иррациональное, сверхчувственное.

Вполне логично также предположить, что, создавая "фантастический рассказ". Достоевский припомнил и "Повесть Скалистых гор" (1844), герой которой отвергает нереальность происшедшего с ним и так рассуждает о снах: "Вы скажете теперь, конечно, что я грезил; но это не так. В том, что я видел и слышал, что ощущал и что думал, не было ничего от характерных особенностей сна, которых ни с чем не спутаешь. Всё было строго согласовано и реально. Сначала, сомневаясь в своем бодрствовании, я предпринял серию проверок, которые скоро убедили меня, что я действительно не сплю. Ведь если кто-либо спит и во сне подозревает, что он спит, то попытка проверить подозрение всегда завершается успехом, а спящий просыпается почти немедленно" (там же, стр. 500). Именно, ктати, в этом рассказе По герой повествует о своей смерти и ощущениях после нее: "Долгие минуты <...> моим единственным чувством, единственным ощущением, было ощущение тьмы и небытия, сознания смерти. Наконец, мою душу как бы пронизал внезапный, резкий словно электрический удар. С этим толчком вернулось чувство упругости и света. Этот последний я не увидел -- я его только почувствовал. Почти в то же мгновенье я, казалось, поднялся над землей, но я не обладал никаким телесным, видимым, слышимым или осязаемым воплощением <...> Подо мною лежал мой труп со стрелою в виске, с сильно вздувшейся обезображенной головой. Однако всего этого я не видел -- я это чувствовал. Ничто меня не трогало. Даже мой труп представлялся мне чем-то совсем посторонним. Желаний у меня не было, но что-то все-таки побуждало меня к движению <...> меж тем происшедшее но потеряло своей живости -- и даже теперь я ни на миг не могу заставить свой разум считать это сном" (там же, стр. 501--502).