В сознании и памяти Достоевского, очевидно, слились и контаминировались идеи и сюжеты различных произведений По: в первую очередь "Месмерического откровения" и "Повести Скалистых гор" -- фантастический фон для "фантастического рассказа" "Сон смешного человека". Важнее, конечно, не близость отдельных эпизодов и мыслей в "Сне смешного человека" и рассказах По (во многом условная), а жанровая однородность, как ее понимал Достоевский.
Небольшая статья Достоевского об Э. По хорошо объясняет природу фантастичного в таких произведениях писателя, как "Бобок" и "Сон смешного человека". Достоевский писал о "внешней" фантастичности произведений По: "Но это еще не прямо фантастический род. Эдгар Поэ только допускает внешнюю возможность неестественного события (доказывая, впрочем, его возможность и иногда даже чрезвычайно хитро) и, допустив это событие, во всем остальном совершенно верен действительности" (см. наст. изд., т. XIX, стр. 88). Так и в рассказе Достоевского фантастическое присутствует как невероятное допущение -- одно "странное соображение", вопрос возникает у героя перед сном и там "реализуется"). Сам сон можно назвать собственно фантастическим элементом в рассказе Достоевского, но он рожден сердцем и рассудком героя, обусловлен реальной жизнью и многими нитями с ней связан. В сон переносятся земные реалии -- револьвер, соседи, петербургские холод и сырость; космическая темнота -- продолжение апокалиптического пейзажа (петербургский вечер 3 ноября). {"Пусть это фантастическая сказка, -- писал Достоевский Ю. Ф. Абаза в уже цитированном ранее письме, -- но ведь фантастическое в искусстве имеет предел и правила. Фантастическое должно до того соприкасаться с реальным, что Вы должны почти поверить ему".}
Достоевского покорило профессиональное литературное искусство По ("техника"), в рассказах которого "сила подробностей" и "сила воображения" не просто размывают границу между реальным и фантастическим, но создают живую и впечатляющую иллюзию реальности фантастического: "... вы до такой степени ярко видите все подробности представленного вам образа или события, что наконец как будто убеждаетесь в его возможности, действительности, тогда как событие это или почти совсем невозможно или еще никогда не случалось на свете" (см. наст. изд., т. XIX, стр. 89). Среди опубликованных в журнале "Время" рассказов По "Черный кот", пожалуй, выделяется особенно. Здесь "сила подробностей" доведена до осязаемой, сверхъестественной точности: описание стона старика ("Вдруг я услыхал тихий стон и понял, что это стон смертельного страха <...> Это был подавленный звук, который вырывается из глубины души, переполненной ужасом. Он был мне коротко знаком"); еще конкретнее передан стук сердца: "... вдруг мне послышался чужой, неясный, быстрый звук, подобный тому, какой производят часы, завернутые в хлопчатую бумагу. Мне хорошо был знаком и этот звук" (Вр, 1861, No 1, стр. 234).
Столь же конкретно передает и свои "загробные" ощущения герой Достоевского: "... я почувствовал, что мне очень холодно, особенно концам пальцев на ногах..."; "Но вот вдруг, на левый закрытый глаз мой упала просочившаяся через крышу гроба капля воды, за ней через минуту другая, затем через минуту третья, и так далее, и так далее, всё через минуту <...> А капля всё капала, каждую минуту и прямо на закрытый мой глаз" (стр. 109, 110).
Обостренность и изощренность слуха убийцы По -- прямое следствие его патологического состояния, но он, как и "смешной человек", настойчиво опровергает банальное мнение "здоровой" среды: "Да! я был, -- как и теперь я, -- нервозен, очень, очень, страшно нервозен; но зачем вы хотите называть меня сумасшедшим? <...> Вы воображаете, что я сумасшедший. Сумасшедшие ничего не понимают, но посмотрели бы на меня" (Вр, 1861, No 1, стр. 232). Герой По, частично предвосхищая рассуждения Свидригайлова о привидениях (а его Раскольников склонен признать сумасшедшим), излагает преимущества своего особенно нервозного состояния: "Болезнь изощрила мои чувства, а не испортила, не притупила их. В особенности тонко было у меня чувство слуха. Я слышал всё на небе и на земле. Я слышал многое в аду. Так я сумасшедший?" (там же). Рассуждение же Свидригайлова прямо подводит к проблематике рассказа Достоевского: "Привидения -- это, так сказать, клочки и отрывки других миров, их начало. Здоровому человеку, разумеется, их незачем видеть, потому что здоровый человек есть наиболее земной человек, а стало быть, должен жить одною здешнею жизнью, для полноты и для порядка. Ну а чуть заболел, чуть нарушился нормальный земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим миром больше, так что когда умрет совсем человек, то прямо и перейдет в другой мир" (см. наст. изд., т. VI, стр. 221).
"Смешной человек" вступает в "соприкосновение с другим миром" (вернее, мирами, галактиками) во сне. В рассказе Достоевского отсутствует патологический элемент, но зато очень выпукло и ясно выставлен идеал -- живой образ золотого века. {Достоевский в том же предисловии, воздавая должное художническому искусству По, решительно отдает предпочтение другому мастеру "фантастического рода" -- Гофману, потому что у последнего "есть идеал, правда иногда не точно поставленный; но в этом идеале есть чисто га, есть красота действительная, истинная, присущая человеку". И далее о "Коте Мурре": "Что за истинный, зрелый юмор, какая сила действительности, какая злость, какие типы и портреты, и рядом -- какая жажда красоты, какой светлый идеал!" (см. наст. изд., т. XIX, стр. 89).}
Бахтин, исследуя рассказ "под углом зрения исторической поэтики жанра", выделяет, в частности, такие разновидности "меннипеи", к которым восходит произведение Достоевского, -- "Сонную сатиру" и "Фантастические путешествия" (Бахтин, стр. 197). {Справедлива аналогия рассказа Достоевского и с мистерией: "... здесь, как в мистерии, слово звучит перед небом и перед землею, то есть перед всем миром" (там же, стр. 206).} Помимо античных авторов он называет целый ряд европейских писателей XVI--XIX вв., модифицировавших названные виды меннипеи. в том числе Кеведо, Гриммельсгаузена, Сирано де Бержерака, Шекспира, Кальдерона, Грильпарцера, Вольтера, Жорж Санд, Чернышевского. {Отразился в рассказе и интерес писателя к астрономии: в библиотеке Достоевского были два издания книги К. Фламмариона "История неба" (СПб., 1875, 1879), его же "Небесные светила" (М., 1865) и книга Шепфера "Противоречия в астрономии" (СПб., 1877). См.: Библиотека, стр. 161.}
С уверенностью можно говорить о том, что в поле внимания Достоевского -- автора "Сна смешного человека" -- была большая статья Н. Н. Страхова "Жители планеты", опубликованная в январском номере "Времени" (1861) и включенная затем автором в книгу "Мир как целое" (1872), {Книга Страхова послужила писателю "одппм из источников при работе" над рассказом (Фридлендер, стр. 36).} и мистическое сочинение Э. Сведенборга (1689--1772) "О небесах, о мире духов и об аде" (Лейпциг, 1863), подаренное 8 января 1879 г. писателю его переводчиком А. Н. Аксаковым. {См. комментарий И. Л. Волгина к публикации "Неизвестные страницы Достоевского" (ЛН, т. 86, стр. 72--73).}
Отношение Достоевского к статье Страхова вряд ли было целиком положительным. Со многими ее положениями он принципиально согласиться не мог, особенно с иронически-снисходительными словами об утопиях и утопистах: "Человек недоволен своею жизнью; он носит в себе мучительные идеалы, до которых никогда не достигает; и потому ему нужна вера в нравственное разнообразие мира, в бытие существ более совершенных, чем он сам <...> человек считает возможным, что сущность его нравственной жизни может проявиться б несравненно лучших формах, чем она является на земле <...> Мы улетаем мысленно к счастливым жителям планет, чтобы отдохнуть от скуки и тоски земной жизни" (Вр, 1861, No 1, стр. 20). Сам Страхов менее всего склонен предаваться мечтаниям и утопиям. Современные земля и человек представляются ему венцом мироздания; Страхов пишет о "непревосходимости человека", являющегося "совершеннейшим существом" (там же, стр. 39).
В статье Страхова приводятся мнения Лапласа, О. Конта, Фурье, Г. Гейне; цитируются "Разговоры о множество миров" Б. Фонгенеля и книга Гюйгенса "Зритель мира, или О небесных странах и их убранстве". Сочувственно и подробно пересказывается и цитируется Страховым повесть Вольтера "Микромегас". Достоевский собирался написать в манере Вольтера "Русского Кандида" (см. наст. изд., т. XVII, стр. 14, 444). "Сон смешного человека" в известном смысле может быть назван "Русским Микромегасом".