Обычно Достоевский противопоставляет "коноводов" утопического социализма тех времен, когда "понималось дело еще в самом розовом и райско-нравственном с соте" (см. наст. изд.. т. XXI. стр. 130), представителям позднейшего. "политического" и "делового" социализма (второй половины XIX в.), отдавая предпочтение первым. Имена "коноводов" французского утопического социализма Достоевский упоминает в февральском выпуске "Дневника писателя" 1877 г., воссоздавая историю движения: "... лет сорок назад все эти мысли и в Европе-то едва начинались, многим ли и там были известны Сен-Симон и Фурье -- первоначальные "идеальные" толковники этих идей, а у нас <...> знали тогда о начинавшемся этом новом движении на Западе Европы лишь полсотни людей в целой России" (стр. 55). "Идеальными" мыслителями называет Сен-Симона и Фурье Достоевский потому, что они придавали большое значение этическим проблемам: "... прежде, недавно даже, была <...> нравственная постановка вопроса, были фурьеристы и кабетисты, были спросы, споры и дебаты об разных, весьма тонких вещах. Но теперь предводители пролетария всё это до времени устранили" (стр. 59).
Эти и другие (почти идентичные по смыслу приведенным) высказывания автора "Дневника писателя" позволяют точно судить о том, что было близко Достоевскому в идеях французских социалистов-утопистов и что он решительно отвергал как "пагубное" и нелепое. Достоевский и в 1840-е годы многого не принимал в утопиях Фурье и Э. Кабе (см. наст. изд., т. XVIII, стр. 315, 340), как и другие петрашевцы, в частности В. А. Милютин, иронически писавший в статье "Мальтус и его противники" о том "общественном устройстве", "которое придумал Фурье для блага человечества, по которым человечество, вопреки надеждам фурьеристов, может весьма легко и не воспользоваться..." (Милютин, стр. 144). {"Пагубной" считал Достоевский ту черту воззрений некоторых французских утопистов, которую Милютин называл "стремлением к излишней централизации, к излишнему подчинению частных интересов интересу общему" (там же. стр. 354).}
Сердцевина рассказа Достоевского -- пророческий, историко-философский "сон героя, который делится на 3 этапа: 1) пробуждение "смешного человека" после "смерти" и полет с небесным спутником к звездочке; 2) картина жизни счастливых обитателей планеты -- "детей солнца"; 3) конец золотого века на безгрешной земле; описание эпохи обособления и войн.
Счастливая планета до "грехопадения" и изобретения "науки" -- идеализированное прошлое земли. {Развитие с прямыми заимствованиями сна Ставрогина и "фантазии" Версилова (см. наст. изд., т. XII. стр. 320; т. XVII, стр. 312--313).} Достоевский рисует общество невинных людей, чье счастье обусловлено неведением, которое ничего не стоило смутить и "развратить" одному "прогрессисту" и "гнусному петербуржцу". Очевидна условность переноса Достоевским картины идеального человеческого общежития на другую планету. Речь, в сущности, идет о счастливой поре детства человечества, и "живой образ" прекрасных иноземлян восходит к античным представлениям об утраченном золотом веке -- бесчисленным вариациям в средневековой и новой европейской литературе "темы" Геспода ("Труды и дни"); "Само описание земного рая выдержано в духе античного золотого века..." (Бахтин, стр. 205).{} об этом достаточно ясно говорится и в самом рассказе Достоевского: "Это была земля, не оскверненная грехопадением, на ней жили <...> в таком же раю, в каком жили, по преданиям всего человечества, и наши согрешившие прародители..." (стр. 112; курсив наш, -- Ред.).
Универсальность сна ("предания всего человечества") позволяет в литературные и идейные "источники" рассказа зачислить почти всю старую и новую европейскую литературу. С большей определенностью можно, однако, говорить об одном литературном произведении как настоящем литературном "источнике" -- "Дон-Кихоте" Сервантеса.
Еще в набросках к "Идиоту" писатель предусматривал ввести в роман речь Мышкина о рае -- своеобразную параллель монологу Дон-Кихота (ч. I, гл. XI): "Вдохновенная речь Князя (Дон-Кихот и желудь)" (см. наст. изд., т. IX, стр. 277, 468).
Ряд мотивов и идей речи Дон-Кихота отразился в картине "рая", увиденного во сне "смешным человеком": органическое единство человека с природой и животным царством; мир, согласие, любовь, естественно присущие свободному союзу людей, не знающих, что такое ложь, лицемерие, личный произвол, сладострастие.
Особенно сближает речь Дон-Кихота и сновидение героя Достоевского контрастное и скорбное противопоставление идеала и действительности, тоска по красоте и иной справедливой и чистой жизни всех: "Блаженны времена и блажен тот век, который древние назвали золотым, -- и не потому, чтобы золото, в наш железный век представляющее собой такую огромную ценность, в ту счастливую пору доставалось даром, а потому, что жившие тогда люди не знали двух слов: твое и мое. В те благословенные времена всё было общее. Для того, чтоб добыть себе дневное пропитание, человеку стоило лишь вытянуть руку и протянуть ее к могучим дубам, и ветви их тянулись к нему и сладкими и спелыми своими плодами щедро его одаряли. <...> Закон личного произвола не тяготел над помыслами судьи, ибо тогда еще некого и не за что было судить. Девушки <...> всюду ходили об руку с невинностью <...> не боясь, что чья-нибудь распущенность, сладострастием распаляемая, их оскорбит <...> Ныне же, в наше подлое время, все они беззащитны, хотя бы даже их спрятали и заперли в новом каком-нибудь лабиринте наподобие критского, ибо любовная зараза носится в воздухе. <...> С течением времени мир все более и более полнился этом" (Сервантес, т. I, стр. 127--129).
В рассказе Достоевского противопоставление прекрасного идеала и "подлой" действительности значительно резче и трагичнее, чем в речи героя Сервантеса; близость отдельных мотивов вне сомнения. {Достоевскому в год создания "Сна смешного человека" особенно часто вспоминался роман Сервантеса. В январском выпуске он пишет о "древнем легендарном рыцаре", его бескорыстном и великом служении идеалу, уподобляя герою Сервантеса себя и других "интеллигентных" русских людей, верующих в золотой век, "общечеловечность": "Вы верите (да и я с вами) в общечеловечность, то есть в то, что падут когда-нибудь, перед светом разума и сознания, естественные преграды и предрассудки, разделяющие до сих пор свободное общение наций эгоизмом национальных требований, и что тогда только народы заживут одним духом и ладом, как братья, разумно и любовно стремясь к общей гармонии. Что ж <...> может быть выше и святее этой веры вашей?" (стр. 19).
Сон о прекрасной земле, увиденный героем Достоевского, родствен и другим утопиям и идиллиям, в частности описанию патриархальной жизни черногорцев ("европейского оазиса") в романе Ш. Нодье "Жан Сбогар" (1818).}