Пронизана также и античными аллюзиями картина "рая" в рассказе. А грустная и кровавая летопись жизни счастливых людей после "развращения" -- это история земли в самом сжатом очерке, в которую попали и вполне конкретные "реалии": "Когда они стали преступны, то изобрели справедливость и предписали себе целые кодексы, чтоб сохранить ее, а для обеспечения кодексов поставили гильотину". Но это не просто горестно-иронический обзор заблуждений человечества с опорой на античные и позднейшие представления о происхождении наук и искусств из людских страстей и пороков. Достоевский создает неповторимый, резко индивидуальный очерк истории человечества, пропитанный мотивами мучительной и экстатической любви к земле и мирозданию, страдания и жестокого сладострастия. В этот очерк Достоевский вводит антипозитивистскую полемику -- развенчание "полунаучного" кредо, самоубийственного, с точки зрения писателя, для человечества: "Знание выше чувства, сознание жизни -- выше жизни. Наука нам дает премудрость, премудрость откроет законы, а знание законов счастья -- выше счастья".
"Смешной человек" объявляет войну позитивистским принципам "научной" переделки мира. Аналогичной была и позиция Достоевского, полемизировавшего в "Дневнике писателя" 1876 г.: "Люди вдруг увидели бы, что жизни уже более нет у них, нет свободы духа, нет воли и личности, что кто-то у них всё украл разом <...> Настанет скука и тоска: всё сделано и нечего более делать, всё известно и нечего более узнавать. Самоубийцы явятся толпами, а не так, как теперь, по углам; люди будут сходиться массами, схватываясь за руки и истребляя себя все вдруг, тысячами, каким-нибудь новым способом, открытым им вместе со всеми открытиями" (см. наст. изд., т. XXII, стр. 34). {Ср. с другими вариантами "рая" без бога: "фантазия" Версилова ("последний день человечества") -- наст. изд., т. XIII, стр. 378--379; "Геологический переворот" Ивана Карамазова -- т. XV, стр. 83.}
Размышления Достоевского о самоубийцах нашли отражение в рассказе о злосчастиях, обрушившихся после падения на обитателей благословенной планеты: "Явились религии с культом небытия и саморазрушения ради вечного успокоения в ничтожестве" (стр. 117). {Эти страницы Достоевского (равно публициста и художника) восходят к апокалиптической фантазии В. Ф. Одоевского "Последнее самоубийство" (антимальтузианский памфлет), в которой "пророки отчаяния" философски обосновывают логичность и необходимость для человечества всеобщего самоубийства: "Куда же еще укрыться от жизни? мы переступили за пределы самого невыразимого! чего ждать еще более? мы исполнили наконец все мечты в ожидании мудрецов, нас предшествовавших" (В. Ф. Одоевский. Русские ночи. Л., "Наука", 1975, стр. 58). В завершение люди земли, взявшись за руки, взрывают себя.}
Финал рассказа (оптимистический и торжественный) резко контрастирует с тягостно-мрачной прелюдией к сну. До сна "смешной человек" принадлежит к традиционному в творчестве Достоевского типу подпольных героев-парадоксалистов; ближе всего он к Кириллову (и Ставрогину) в "Бесах", Крафту в "Подростке" и к "самоубийце от скуки, разумеется материалисту" "Приговора", который истребляет себя, так как не может быть "счастлив под условием грозящего завтра нуля" (см. наст. изд., г. XXIII, стр. 147). {Тот же "нуль" фигурирует и в размышлениях "смешного человека" перед сном (стр. 107--108).} После сна -- это человек, взывающий "к вечной истине", "живой образ" которой пробудил петербургского прогрессиста: "...в один бы день, в один бы час -- всё бы сразу устроилось!" (стр. 119). {Ср.: "Ну что, -- подумал я, -- если б все <...> захотели, хоть на миг один, стать искренними и простодушными <...> Что если б каждый <...> вдруг узнал, сколько заключено в нем прямодушия, честности, самой искренней сердечной веселости, чистоты, великодушных чувств, добрых желаний, ума <...> И эта мощь есть в каждом из вас, но до того глубоко запрятанная, что давно уже стала казаться невероятною. И неужели, неужели золотой век существует лишь на одних фарфоровых чашках?" (см. наст. изд.. т. XXII. стр. 12--13. Подробнее о развитии темы золотого века см.: Фридлендер, стр. 34--43). Также см.: Н. И. Пруцков. Утопия или антиутопия? -- В сб.: Достоевский и его время, стр. 80--108; И. Ф. Бельчиков. "Золотой век" в представлении Ф. М. Достоевского.-- В кн.: Проблемы теории и истории литературы. М., 1971, стр. 357--367.} Для свершения такого чуда достаточно "только" одного, но всеобщего условия: "Главное -- люби других как себя, вот что главное, и это всё, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь как устроиться" (стр. 119).
Идеал "смешного человека" близок основному завету "нового христианства" Сен-Симона: ""Люди должны относиться друг к другу как братья". Этот высший принцип содержит в себе всё, что есть божественного в христианской религии" (Сен-Симон, т. II, стр. 365; также см.: наст. изд., т. VII, стр. 380--381). А слова героя рассказа Достоевского ("...я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле",-- стр. 118) перекликаются с другим тезисом французского утописта: "Истинное христианство должно сделать людей счастливыми не только на небе, но и на земле" (Сен-Симон, т. II, стр. 398). {Подобно Ш. Фурье, Достоевский понимал, что современное ему "цивилизованное" общество является миром навыворот, в котором "девять десятых индивидуумов, лишенные плодов развития социальной жизни, приведены к участи Тантала, мучимые видом благ, нужду в коих они испытывают" (Фурье, т. IV, стр. 325).}
Современная Достоевскому критика рассказ, в сущности, не заметила. В периодической печати появился только один и незначительный отклик: Н. В. Успенский (за подписью: В. Печкин) в обзоре "Заметки" подробно пересказа! рассказ, иронически акцентировав внимание читателя на словах "современный русский прогрессист и гнусный (курсив Успенского, -- Ред.) петербуржец" и заключив издевательским пожеланием "автору "Дневника писателя" скорейшего выздоровления" (Сын отечества, 1877, 15 мая, No 20, стр. 270--271).
Прижизненных переводов "Сна смешного человека" на иностранные языки не было.
Стр. 106. Девочка была лет восьми ~ бросилась от меня к нему. -- Развитие мотива, впервые в творчестве Достоевского прозвучавшего в "Униженных и оскорбленных" (см. наст. изд., т. III, стр. 212--213).
Стр. 106. Штос -- карточная игра.
Стр. 107--108. Но ведь если я убью себя ~ какое мне тогда дело и до стыда, и до всего на свете? -- Ранее, в "Бесах", Николай Ставрогин задавал себе подобные вопросы: "Я иногда сам представлял <...> если бы сделать злодейство или, главное, стыд, то есть позор, только очень подлый и... смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут тысячу лет, и вдруг мысль: "Один удар в висок, и ничего не будет". Какое дело тогда до людей и что они будут плевать тысячелетие так ли?" (см. наст. изд., т. X. стр. 187).