Стр. 210. На службу он был принят и зачислен, но вовсе не главнокомандующим сербской армией ~ в России, долго державшийся. -- Главнокомандующим всей сербской армией был князь Милан, а Черняев командовал Тимоко-Моравской армией сербов, разбитой турками под Дюнишем 17 октября 1876 г. (см.: Н. П-ов. Воспоминания добровольца. -- PB, 1877, No 5, стр. 238).
Стр. 210. Всех добровольцев со очень не много тысяч... -- По данным, приводившимся газетой "Московские ведомости", русских добровольцев в Сербии было 3300 человек. По свидетельству же английского полковника Мак-Ивера, вступившего в сербскую армию добровольцем и командовавшего в ней сводным кавалерийским отрядом, к моменту его отъезда из Белграда "во всей Сербии было не более 3000 русских" (Русский сборник, т. I, ч. 2, стр. 90).
Стр. 210. ... провожала их в Сербию со стрюцкими он считает и добровольцев. -- Достоевский имеет в виду цитируемое им несколько ниже следующее суждение Левина о добровольцах: "... в восьмидесятимиллионном народе всегда найдутся не сотни, как теперь, а десятки тысяч людей, потерявших общественное положение, бесшабашных людей, которые всегда готовы -- в шайку Пугачева, в Хиву, в Сербию..." ("Анна Каренина", часть восьмая, гл. XV). Эти суждения Левина близки к характеристикам русских добровольцев-дворян в очерках Г. И. Успенского "Из Белграда", печатавшихся в "Отечественных записках" в конце 1876 -- начале 1877 г. По наблюдениям Успенского, в этой категории добровольцев встречались люди не только "бесшабашные" и отпетые, но и явные "скоты" и нравственные "уродцы" (см.: ОЗ, 1877, No 1, стр. 109, 117--120). Возможно, полемизируя с Толстым, Достоевский возражал одновременно и Глебу Успенскому.
Стр. 211....объявлялись факты поражающие, характерные, которые записались, запомнились и не забудутся, и оспорены быть уже не могут.-- В числе таких "фактов", "записанных" и особенно запомнившихся Достоевскому, было "величайшее самоотвержение" первого русского добровольца Киреева.
Достоевский, конечно, обратил внимание и на многие другие проявления сознательного отношения народа к борьбе славян Балканского полуострова за свою независимость. Так, например, в печати сообщалось, что на молебствии в Казанском соборе "по случаю решительной победы черногорцев над турками" один старик-крестьянин, припав к плечу генерала Черняева "и заплакав", сказал: "Ты, батюшка, второй Минин" (НВр, 1877, 21 июня (3 июля), No 470, отдел "Среди газет и журналов"). Та же газета отмечала, что во время проводов Черняева из Москвы в Петербург к нему протиснулся крестьянин "весьма благообразного вида" и подал письмо следующего содержания: "Сочувствуя душевно вашей деятельности на пользу славян и России, желая вознаградить под вашим командованием наиболее отличившихся нижних чинов, просим распределить между воинами по вашему усмотрению при сем прилагаемые триста рублей, при первом сражении с врагом. Засим желаем вам полного успеха. Крестьяне Л. Вальков Московской губернии Подольского уезда, Поликарп Иванов того же уезда" (там же, 15 (27) июня, No 464, "Второй лист", отдел "Внутренние известия").
Стр. 211....что же до добровольцев, то как не случиться в их числе, рядом с высочайшим самоотвержением в пользу ближнего (NB. Киреев), и просто удальству, прыти, гульбе и проч. и проч. -- О Н. А. Кирееве см.: наст. изд., т. XXIII, стр. 69, 385--386. Далее Достоевский отчасти признает справедливость свидетельств русской печати о бесшабашной "гульбе", которой предавалась определенная часть русских добровольцев в Сербии. Образчики ее были запечатлены в упоминавшихся выше письмах-очерках Г. И. Успенского "Из Белграда". В этих очерках фигурировали, например, "лица", которые, подойдя к "обеденному столу штабных офицеров Черняева, требовали: "Давайте шампанского, а не то разденусь и закричу!"" (ОЗ, 1876, No 12, отдел "Современное обозрение", стр. 173). Комментируя подобные дикие требования и "закипевшую" вслед за ними "свалку", Успенский резюмировал: "... в этой драке, кроме ненависти к штабу, к штабным непорядкам, было много мести за что-то другое, совершенно постороннее и штабу, и славянской идее, и сербской войне, тут была месть против всего, что отняло у человека право пить шампанское, к которому человек этот привык, тут была месть за то. что какая-то сволочь не слушается барина, привыкшего думать, что слова "я деньги плачу" -- всемогущи. В какой мере подобного рода привычки, воспитанные в глубине крепостного права и темного царства, пригодны для сербского дела, судить не нам..." (там же, стр. 174). Еще две цитаты из очерков Успенского текстуально перекликаются с комментируемым отрывком "Дневника": "Люди, преданные России, славянству, и люди, которым, без помощи славянского Комитета, не было бы случая попить, погулять, словом, вспомнить помещичью или боевую старину, -- всё это пришло сюда с своими целями..." (там же, стр. 182. -- Курсив наш, -- Ред.). "...один из наших (конечно, в пьяном виде) съел, напоказ своей удали, целую солонку с красным кайенским перцем и, обжигая рот каждым глотком, приговаривал (действительно, не моргнув глазом, не поморщившись): "Вот как у нас..."" (ОЗ, 1877, No 1, стр. 114). Тревожные сообщения о подобных фактах появлялись также в либеральных и даже в сугубо "патриотических" изданиях (см.: ВЕ, 1877, No 3, стр. 371, 372-- 373; PB, 1877, No 5, стр. 231).
Стр. 211...."что частные люди не могут принимать участия в войне без разрешения правительства"... -- Цитата из "Анны Карениной" (часть восьмая, гл. XV). Курсив Достоевского.
Стр. 212.... утверждают, что народ не понимал ничего ~ что всё было искусственно возбуждено журналистами для приобретения подписчиков и нарочно подделано Рагозовыми и проч., и проч. -- Достоевский возмущается рядом скептических суждений Левина и "старого князя" (отца Кити и Долли) в XV и XVI гл. восьмой части "Анны Карениной". Так, заявление брата Сергея Иваныча (гл. XV): "В народе живы предания о православных людях, страдающих под игом "нечестивых агарян". Народ услыхал о страданиях своих братии и заговорил" -- Левин парирует "уклончиво": "Может быть... но я не вижу...". В той же главе старый князь восклицает с недоумением: "Да кто нее объявил войну туркам? Иван Иваныч Рагозов и графиня Лидия Ивановна с мадам Шталь?". В следующей главе подвергаются насмешкам "редакторы": "Так-то и единомыслие газет. Мне это растолковали: как только война, то им вдвое дохода. Как же им не считать, что судьбы народа и славян... и всё это?".
Стр. 213. ... намек насчет шаек Пугачева действительно тоже наклевывался... -- Подразумеваются некоторые газетные сообщения, в свете которых часть добровольцев представала людьми, снискавшими дурную славу нарушителей общественного спокойствия задолго до отправки их в Сербию. В связи с этим А. Н. Пыпин писал в статье "Еще несколько слов по южнославянскому вопросу": "... в некоторых случаях общество знало вперед, какого сорта людей посылает оно (между прочим) в Сербию: еще летом прошлого года мы с недоумением прочли в газетах письмо из Одессы, где корреспондент простодушно радовался, что в отряде добровольцев, отправившихся в Сербию, Одесса сбыла более сотни людей, отсутствие которых должно было споспешествовать ее собственному спокойствию! Говорят, что в иных крупных городах заведомо делалось то же самое" (ВЕ, 1877, No 3, стр. 373).
Стр. 213....из этого действительно составили целую загадку в известных кружках: "Как, дескать, народ только вчера услыхал о славянах, ничего-то он не знает, ни географии, ни истории, и на-вот -- вдруг полез на стену за славян, полюбились они ему так вдруг очень!" -- Достоевский полемически перефразирует "клубного старичка" князя Щербацкого и Константина Левина. Первый утверждает, что "народ и знать не знает" балканских славян, а Левин вторит ему в раздумье: "Писаря волостные, учителя, и из мужиков один на тысячу, может быть, знают, о чем идет дело". В следующем параграфе Достоевский прямо говорит о Левине: "... его сбило с толку соображение, что народ не знает истории и географии" (Курсив наш, -- Ред.). Можно предположить также, что Достоевский полемизирует с А. Н. Пыпиным, который в статье "Еще несколько слов по южнославянскому вопросу" упрекал "воинствовавшую печать" за то, что "свои славянские идеи она, не задумываясь, объявляла идеями русского общества, народа" (см. выше примеч. к стр. 194). В той же статье Пыпина говорилось о "массе" русского общества, "почти и не знавшей о существовании славянства" к моменту основания славянских комитетов и т. п. (см.: ВЕ, 1877, No 3, стр. 383).