В действительности смысл статьи Страхова и позиция "Времени" в польском вопросе были другими: "Время" указало лишь на необходимость, с его точки зрения, перенести рассмотрение польского вопроса из одной политической также в более широкую, философско-историческую плоскость; при этом оно выдвинуло взгляд на польское восстание 1863 г. как на результат исторически обусловленного, неизбежного столкновения двух различных религий и цивилизаций. Такое толкование "рокового вопроса" подкреплялось ссылкой на позицию Пушкина перед лицом польского восстания 1831 г. (в особенности в стихотворении "Клеветникам России"), по существу же оно соответствовало характерному для Достоевского (как и для Страхова) представлению о различии глубинных основ восточной и западной цивилизации (см. выше, стр. 99--100); при этом решающее значение "почвенники" -- Достоевский и Страхов, вслед за славянофилами 1840--1850-х годов, были склонны придавать различию между восточным (православным) и западным (католическим) христианством; в последнем они усматривали продолжение римской государственности со свойственным ей рационализмом и отношением к обществу как лишенному внутренней жизни, бездушному механизму.

Тем не менее уже самая постановка Страховым вопроса о польском восстании не как о результате преступных, "злокозненных" действий повстанцев и их слепых орудий -- русских нигилистов (именно так объяснял польское восстание Катков), но как об исторически обусловленном конфликте, вызванном целой цепью сложных причин и поэтому требующем серьезного, вдумчивого отношения со стороны мыслящей части общества, -- не только противоречила комментариям официозной прессы, но и казалась правительству Александра II крайне неуместной и нежелательной в момент восстания. Излагая заключительный вывод статью Страхова, обозреватель Третьего отделения, писал, что, по мнению журнала "Время", "...для уничтожения притязаний Польши, Россия, в семье; славян, должна принять на себя передовую роль в цивилизации" ("Красный архив", 1925, т. 1 (8), стр. 220). Таким образом, в призыве "Времени"" к просвещению и развитию самобытных национальных начал Третье отделение склонно было усматривать своеобразную завуалированную форму пропаганды идеи реформ, государственных и общественных преобразований. Именно этим, надо полагать, была вызвана резкость ударов, обрушившихся на журнал братьев Достоевских, несмотря на их стремление самооправдаться и отвести от журнала угрозу запрещения (см. выше, стр. 97--101).

24 мая Александр II по докладу министра внутренних дел П. А. Валуева отдает высочайшее повеление о прекращении издания журнала "Время" за статью "Роковой вопрос" "неприличного и даже возмутительного содержания", идущую "прямо наперекор всем действиям правительства" и якобы оскорбляющую народное чувство, а также за "вредное направление" журнала (см. Сб. Достоевский, //, стр. 560). 26 мая Валуев доводит это решение царя до сведения Цензурного комитета, а 29-го" комитет оповещает о нем M. M. Достоевского (там же, стр. 566--567).. 1 июня распоряжение о закрытии журнала "Время" было официально; опубликовано в газете "Северная почта" (1863, No 119).

Ответ Ф. M. Достоевского "Московским ведомостям", уже набранный, не был пропущен цензурой и не мог способствовать спасению обреченного журнала.

В написанных после смерти Достоевского воспоминаниях Страхов осторожно упрекает обоих редакторов "Времени" в том, что до его выступления со статьей "Роковой вопрос" "журнал дурно исполнял обязанности, предлежавшие тогда всякому журналу, а особенно патриотическому". ""Время" 1863 г. было замечательно интересно в литературном отношении <...>, -- продолжает он. -- Но о польском вопросе ничего не было написано" (Биография, стр. 247). Это дает основание подозревать о разногласиях в редакции: по-видимому, какое-то время, несмотря на настояния и прямое недовольство Страхова, братья Достоевские воздерживались от выступлений по польскому вопросу, а возможно, и не сразу дали согласие на помещение его статьи.

В тех же воспоминаниях Страхов, оправдываясь, что ни у братьев Достоевских, ни у него не было "и тени полонофильства", вынужден признать, что его статья тем не менее причинила "огорчение" не только Каткову, но и "многим патриотическим людям", например И. С. Аксакову, и что автор вынес за нее немало "презрительных взглядов и холодностей <...> даже от иных близких знакомых". Наоборот, она понравилась, по словам Страхова, многим "полякам", а те, кто сочувствовал революционной Польше, принимали часто автора "за полонофила" (там же, стр. 247, 258). Как на причину всего этого Страхов указывает на теоретичность, сухость и отвлеченность своей статьи, дававших повод для превратных толкований. В действительности, дело, по-видимому, обстояло сложнее: не одна "отвлеченность" изложения статьи Страхова, но и самая позиция журнала в политической обстановке, накаленной польским восстанием, казалась правительству и реакции подозрительной. Она, даже вопреки намерениям автора, позволяла делать вывод, что "польское дело есть дело цивилизации". Именно поэтому долгое время журналу, по словам Страхова, "не позволялось оправдываться" (там же, стр. 254, 258).

После запрещения "Времени" братья Достоевские предпринимают лихорадочные меры для того, чтобы добиться отмены этого запрещения или получить возможность возобновить издание журнала. Но хлопоты их долго оставались безрезультатными. Спасло положение, как можно полагать на основании воспоминаний Страхова, то, что автором статьи "Роковой вопрос" был именно он, а не один из братьев Достоевских ("Московские ведомости" подозревали в авторстве в первую очередь Ф. М. Достоевского). К тому же Страхов не только не мог не чувствовать перед Достоевскими двойной вины (мало того, что его статья вызвала запрещение журнала, она и напечатана была, по-видимому, как говорилось выше, по его настоянию, вопреки первоначальному желанию редакции не вмешиваться в обсуждение польского вопроса), -- по собственному его признанию, он боялся, что его вышлют из Петербурга. Это вызвало усиленную активность Страхова в стремлении самооправдаться. "Я тотчас написал M. H. Каткову и И. С. Аксакову, -- вспоминает Страхов, -- составил объяснительную записку для министра внутренних дел и предполагал подать просьбу государю <...> И M. H. Катков и И. С. Аксаков отозвались сейчас же и принялись действовать с великим усердием" {Биография, стр. 254). Перемена позиции Каткова, вызванная, вероятно, с одной стороны, тем, что он добился своей главной цели -- запрещения конкурирующего журнала, а с другой -- тем, что автором статьи оказался Страхов, на которого Катков смотрел как на союзника в борьбе с "нигилизмом", решила дело. В No 5 "Русского вестника" за 1863 г. Катков напечатал статью, повторявшую его прежние нападки на "Роковой вопрос" и журнал братьев Достоевских, но снимавшую со статьи Страхова упреки в полонофиль-стве. Что касается Аксакова, то из ответного его письма Страхову от 6 июля 1863 г. видно, что он хотя и оценил "Время" как "хороший беллетристический журнал, более чистый и честный, чем другие", но отказался признать его журналом с "народным направлением" (там же, стр. 257). Заметкой "Русского вестника" редакция "Времени" и сам Страхов были, по его оценке, "ограждены от всяких дальнейших дурных последствий <...> никого из нас больше не трогали и <...> через восемь месяцев Михаилу Михайловичу Достоевскому дозволено было начать новый журнал" (Биография, стр. 255--256).

4

После того как Страхову удалось побудить Каткова отказаться от политических обвинений, выдвинутых против него и братьев Достоевских, M. M. Достоевскому было дано обещание разрешить ему возобновление журнала под измененным названием. Но "цензурное ведомство оказалось -- по словам Страхова -- крайне тугим <...> разрешение все оттягивалось. Почему-то принят был срок восьми месяцев со времени запрещения" (Биография, стр. 267). 15 ноября M. M. Достоевский (заручившись предварительным устным согласием) подает министру внутренних дел просьбу разрешить ему с января 1864 г. издание журнала "Правда". И это название, и предложенное вслед за ним редактором второе -- "Дело" было отвергнуто цензурой и признано "опасным". Наконец редакция, "скрепя сердце", остановилась на прежде "забракованном" названии "Эпоха" (там же). Но и под этим названием журнал был разрешен лишь после вторичной подачи прошения с приложением подробной программы "Эпохи". В первом прошении министру редактор заверял, что направление будущего журнала "будет в полной мере русское", созвучное "патриотическому настроению общества", а во втором, что целью "Эпохи" будет "уяснять читателям те великие силы, которые таятся в русской жизни, которые служат задатками нашего будущего развития и блага и к которым так скептически и отрицательно относятся зачастую наша литература и общество". В таком верноподданническом же духе была составлена M. M. Достоевским официальная программа. 24 января 1864 г. царю был представлен доклад министра, где сообщалось, что статья "Роковой вопрос" была напечатана во время болезни редактора, "по прискорбному недоразумению", а 27 января M. M. Достоевскому сообщено, что министр внутренних дел разрешит ему под его "личною" редакциею издание журнала "по представленной <...> программе, но с исключением из оной юридического отдела" {По программе, составленной братьями Достоевскими, отдел этот должен был "занять одно из самых видных мест в журнале", причем в нем должны были, кроме статей, печататься "русские процессы, лишь только возникнет гласное судопроизводство".} (Сб. Достоевский, II, стр. 569--574; Нечаева, "Эпоха", стр. 5--14).

19 ноября 1863 г. Ф. М. Достоевский писал брату из Москвы в связи с сообщением о подаче им первого прошения министру: "Главное, чтоб не обманывали обещаниями и действительно позволили бы поскорее "Правду". Я признаюсь тебе, что не очень в отчаянии, что совершенно нельзя воскресить "Время". "Правда" может произвести такой же эффект, если не больше <...> Обертку можно ту же, как и у "Времени", чтобы напоминало собою "Время", раздел в журнале один, как в "Revue des Deux Mondes", a в объявлении о журнале, на 1-й строчке, в начале фразы напечатать что-нибудь вроде: ,Время требует правды... вызывает на свет правду" и т. д., так, чтоб ясно было, что это намек, что "Время" и "Правда" одно и то же. За одно боюсь, за объявление. Друг мой, тут нужно не искусство, даже не ум, а просто вдохновение. Самое первое избежать рутины, так свойственной в этих случаях всем разумным и талантливым людям. Напишут умно, кажется, ни к чему нельзя подкопаться, а выходит вяло, плачевно и, главное, похоже на все другие объявления. Оригинальность и приличная, то есть натуральная, эксцентричность -- теперь для нас первое дело. Пишешь, что уже сел писать объявление <...> Знаешь, какая моя идея? Написать лаконически, отрывочно гордо, даже не усиливаясь делать ни единого намека, -- одним словом, выказать полнейшую самоуверенность. Само объявление должно состоять из 4-х--5-ти строк. А там расчет с подписчиками, тоже крайне лаконический. Надобно поразить благородной самоуверенностью".