Пошли мы, однажды, барку ломать и взяли урокъ втроемъ. Третій былъ солдатъ, по фамиліи Головачевъ,-- въ работы попалъ за нанесеніе удара ротному, командиру. Начали работать. Погода была хорошая, на душѣ было какъ-то веселѣе обыкновеннаго, и работа шла скоро. Уже почти оканчивали урокъ, какъ я вдругъ нечаянно уронилъ топоръ въ воду. Что тутъ дѣлать -- надо достать во что бы то ни стало: конвойные требуютъ, чтобы топоръ былъ, а не то грозятъ прикладами. Снялъ я куртку и штаны, подвязалъ кандалы покрѣпче, обвязался веревкой и началъ спускаться. Все было бы хорошо, да на бѣду плацъ-маіоръ работы объѣзжалъ. Увидалъ, что меня Достоевскій и Головачевъ держатъ въ водѣ и спрашиваетъ: "Что здѣсь такое?" Конвойные отвѣтили.
-- Не задерживать работъ, пусть самъ лазитъ, какъ знаетъ, бросьте веревку,-- кричитъ онъ на Головачева и Достоевскаго.
Тѣ не слушаютъ.
Побѣлѣлъ весь отъ злобы плацъ-маіоръ, даже пѣна на губахъ выступила; звѣрь, а не человѣкъ былъ.
-- Въ кордегардію послѣ работъ!
Сѣлъ на дрожки и уѣхалъ.
Досталъ я топоръ, вылѣзъ изъ воды. Жутко было оканчивать работу, а надо кончить, не то прибавятъ.
Вернулись мы вечеромъ въ замокъ. Я думалъ, что и меня поведутъ въ кордегардію -- нѣтъ, повели только Достоевскаго и Головачева.
Не знаю, какъ ихъ наказывали, только пронесся на другой день слухъ у насъ, что Достоевскій умеръ. Я повѣрилъ этому, зная, что онъ не привыкъ къ подобнымъ пыткамъ, да, при томъ, и боленъ былъ еще.
Слухъ упорно держался, такъ-что мы были вполнѣ увѣрены въ его смерти, а достовѣрно узнать нельзя было -- никто за это время изъ больницы не выписался.