Вот одно сравнение, которое кажется нам очень верным относительно произведения г-на Генслера.
Представьте себе огромный холст, ну хоть такой, на котором написан "Последний день Помпеи". Весь этот холст разбит на многое множество маленьких квадратиков или клеточек, и в каждом квадратике, в каждой клеточке написан самой тонкой, прелестной кисточкой то пейзажик, то рыболов, здесь семейство черных тараканов, там прусаков; вот бесплодная охота на гаваньских уток, а вот чиновник, пробирающийся домой по забору, потому что осенью все улицы залиты водой. Тут он обрушивается в эту воду, а 1-ам выливает из сапогов эту же самую воду. Тут клопы, там блохи. Здесь фигура ветра, там грозовое облако. И так далее и так далее, пока все клеточки или квадратики не наполнятся разными сценами и картинками. Повторяем, сценки эти и картинки написаны на холсте удивительно искусно. И вот, представьте себе, вас приводят смотреть на это произведение.
Вы ничего не видите...
Вы ничето не видите с того места, с которого обыкновенно смотрят большие картины. А не забудьте, вы видите перед собою большую, огромную картину. Вы видите туман, хаос какой-то, одним словом, -- ничего не видите.
Не будучи близоруким, вы подходите на самое близкое расстояние к огромной картине и начинаете рассматривать ее по клеточкам. Тут вами овладевает другое чувство или ощущение. Каждому из нас случалось иногда в прескучной гостиной, среди совершенно чужих людей, из которых одни играют в карты, а вы в них не понимаете ни бельмеса; другие... ну хоть пляшут, а вы дошли уже до тех лет или до того состояния духа, что танцы вам противны, и если пускаетесь иногда в них, то разве после ужина, для пищеварения. Вы страшно скучаете и натыкаетесь или, лучше сказать, инстинкт самоувеселения приводит вас к столу, заваленному всевозможными кипсеками и иллюстрированными изданиями. В скучных гостиных без таких столов дело никак не обходится. И вот вы с жадностью бросаетесь на эти кипсеки, на эти иллюстрированные издания. Вот, думаете вы, нашлось приятное занятие. Не нужно мне людей. Пусть их себе играют и пляшут, а я вот здесь вдоволь полюбуюсь и байроновскими женщинами, и библейскими женщинами, и шекспировскими и разными другими женщинами, и разными альбомами, рейнскими и эльбскими видами, и проч. и проч. И что же? Просмотрев довольно внимательно две-три картинки, вы уже с другими не церемонитесь, а просто перелистываете кипсеки и альбомы и едва разглядываете прелестные картинки. Глаза у вас разбегаются, впечатление становится тупее и тупее. Множество картинок вас одуряет: вы спешите, вам хочется поскорее с ними покончить, и под конец это занятие, от которого вы ждали себе так много удовольствия, до того вам наскучает, что вы бросаете все эти альбомы и кипсеки и от людей-картинок бежите к живым людям, которые хоть в карты играют, хоть пляшут, чужие вам совсем, да все-таки живые люди.
Вот точно такое же впечатление дают вам и "Гаваньские чиновники".
И все-таки, несмотря на это, мы рады новому произведению, новому имени в нашей литературе. У г-на Гепслера талант несомненный, юмору много. Если б этот талант и этот юмор да обратить, вместо всех гаваньских чиновников, на одно гаваньское семейство и описать все радости и все страдания этого семейства, да заставить его действовать, произвести, создать в нем маленькую или большую драму, -- то при таком таланте и таком юморе вышла бы прелестная повесть, а может быть, и прелестный роман.
А может быть, и ничего бы не вышло...
Потому что, кроме юмора и таланта, нужно обладать еще творчеством.
А есть ли творчество у автора "Гаваньских чиновников"? -- про то скажут нам его будущие писанья.