Присутствуют в рецензии и другие, встречающиеся в статьях Достоевского словечки и словосочетания: "... всё так перезнакомилось и перекумилось" (стр. 147); {И несколько ниже с обычным у Достоевского усилением: "все до того перероднятся и перекумятся".} "доморощенное дрянцо" (стр. 147; ср.: "умишко" -- "Петербургские сновидения в стихах и прозе", наст. изд., т. XIX, стр. 67; "красненькое словцо" -- "Необходимое литературное объяснение...", там же, т. XX, стр. 52; "некрасивое дельце", "ваше словцо" -- "Опять "Молодое перо"", там же, стр. 91, 95; "колебания в убеждениях и убежденьицах" -- "Каламбуры в жизни и в литературе", там же, стр. 146); "... в журналах заключилась теперь вся наша литература" (стр. 150; ср.: "Ведь литература совокупилась в журналах" -- ""Свисток" и "Русский вестник"", т. XIX, стр. 106) и т. п.

Таким образом, есть веские основания говорить о редакторском вмешательстве Достоевского в рецензию, вероятно написанную Григорьевым. Нелогично было бы расценивать эту редакторскую правку только как стилистическую. Фактически речь может идти о своеобразном "соавторстве": редактор журнала как бы присоединил к конкретному разбору Григорьевым "Гаваньских чиновников" вступление, которое сильно разрослось и оттеснило на второй план собственно рецензию, оказавшуюся, в сущности, приложением к заметке программного редакционного характера, перекликающейся -- тематически и стилистически -- с объявлениями и статьями Ф. М. Достоевского. {Разбор "Гаваньских чиновников" занимает немногим более 1/3 статьи, включая две пространные цитаты из произведения Генслера.}

Приведем несколько примеров: 1) Антитеза "похвалы" и "правды": "Похвала вещь приторная, сладкая: к концу ее, если можно <...> Будем лучше бранить, другими словами -- говорить правду. Правда в большей части случаев принимается у нас за чистейшую брань <...> Гораздо выгоднее говорить неправду, как можно больше неправды" (стр. 146--147). "Правда" -- один из вариантов названия будущей "Эпохи". Среди замыслов неосуществленных критических статей Достоевского была статья под названием "Правды, правды!" (см. наст. изд., т. XX, стр. 153) -- можно предположить, что этот замысел частично был осуществлен в рецензии на книгу Генслера и в редакционном примечании к статье Григорьева "О постепенном, но быстром и повсеместном распространении невежества и безграмотности в российской словесности (из заметок ненужного человека)": "Мы верим в прямое и здравое чутье масс и думаем, что честно высказанная правда никогда не повредит в глазах читателей ни литературе, ни тому уважению, которое должна питать к ней читающая и мыслящая публика..." -- см. наст. изд., т. XIX, стр. 211. 2) Противопоставление рутины, "золотых", которые никогда не ошибаются, "умным" людям, часто увлекающимся и ошибающимся: "Самые умные люди ошибаются, и мы даже думаем, что больше всех ошибаются -- умные люди. Они так много живут умственною жизнию, что соблазны к ошибкам у них на каждом шагу и на каждой минуте. Одни золотые думают о себе, что они непогрешительны и, как Юпитеры, не могут ошибаться" (стр. 150). Ср. с рассуждениями Достоевского о "золотой посредственности" в "Объявлении о подписке на 1861 г." и во "Введении к "Ряду статей о русской литературе"" (наст. изд., т. XVIII, стр. 39, 61--62), и особенно "Кстати: люди ограниченные, тупые, гораздо меньше делают глупостей, чем люди умные,-- отчего это?" (там же, стр. 53). А также -- в "Журнальных заметках": "Разве умные люди не могут ошибаться? Да гениальные-то люди и ошибаются чаще всего в средствах к проведению своих мыслей, и часто чем гениальнее они, тем и крупнее ошибаются. Вот рутина, так та реже ошибается" (там же, т. XX, стр. 74). {И в статье "По поводу элегической заметки "Русского вестника"": "Разве не может увлекаться и ошибаться истинная, честная пытливость ума, честный и совестливый человек? С страданием ища выхода, он спотыкается, падает... Да такие-то люди и спотыкаются" (наст. изд., т. XIX, стр. 173).} 3) В рецензии отстаивается взгляд на литературную полемику и задачи журнальной критики, который Достоевский впервые сформулировал в "Объявлении" и впоследствии постоянно проводил во многих своих публицистических выступлениях. 4) Безусловное требование гласности и свободы слова, дискуссий, широкое понимание прогресса в обществе и литературе, доверительное и уважительное отношение к "публике": "Это тысячеголовое существо, которое тогда только и живет, когда увлекается; тогда только в нем есть залог всякого прогресса, когда его всё трогает, всё шевелит, когда оно бросается с жаром на то, что ему указывают его передовые деятели. Не велика беда и в том, если эти передовые деятели сами увлекаются, что иногда и бывает. Для нас всегда были дороги честные увлечения, и если мы будем спорить с ними, то всегда с уважением. Мы сами не раз и не два будем увлекаться и горячо увлекаться" (стр. 148). В сущности, это очередное изложение позиции Достоевского-редактора, который, в частности, так разъяснял свое отношение к деятельности Добролюбова и Чернышевского в "Объявлении о подписке на журнал "Время" на 1863 г.>: "Мы понимали и умели ценить и любовь, и великодушные чувства этих искренних друзей народа, мы уважали и будем уважать их искреннюю и честную деятельность, несмотря на то, что мы не во всем согласны с ними. Но эти чувства не заставят нас скрывать и наших убеждений" (см. наст. изд., т. XX, стр. 208). В объявлении об издании "Эпохи" на 1865 г. обобщенная декларация редактора: "Мы не будем избегать и споров и серьезной полемики <...> Мы не боимся исследования, свету и ходячих авторитетов. Мы всегда готовы похвалить хорошее даже у самых яростных наших противников. Мы всегда тоже готовы искренно сознаться в том, в чем мы ошибались, тотчас же, как нам это докажут" (там же. стр. 220). Такая позиция Достоевского-редактора, публициста, литературного критика противоречила скептическим воззрениям Григорьева, который демонстративно подписывал свои статьи псевдонимом "Ненужный человек". 5) Отношение рецензента к "литературным скандалам", полемика с "авторитетными" "Отечественными записками" А. А. Краевского (и зависимой от журнала газетой "Санкт-Петербургские ведомости") и "Русским вестником" M. H. Каткова во всем совпадают с позицией Достоевского.

Особенно существенным представляется то обстоятельство, что многие мнения, проводимые в преамбуле к разбору книги Генслера, противоположны убеждениям Григорьева и, напротив, показательны для настроений Ф. М. Достоевского в первый год издания "Времени". Григорьев, как известно, выражал неудовольствие "срамной дружбой с "Современником" братьев Достоевских" {См.: А. Григорьев. Воспоминания. М.--Л., "Academia", 1930, стр. 442.} и, как и H. H. Страхов, желал обострения идейной полемики с журналом Добролюбова и Чернышевского. Поэтому совершенно исключена принадлежность Григорьеву следующего благосклонного мнения о "Современнике": "Один "Современник", постоянно чувствовавший себя не в своей тарелке посреди такого чинного сонма серьезных и глубокомысленных изданий ("Русского вестника" и "Отечественных записок",-- Ред.), прорывался по временам, как будто ему уж становилось невмочь, и напоминал нам, что у нас хоть какая-нибудь да есть литература..." (стр. 150).

В приведенных словах можно усмотреть отклик редакции на мнение, высказанное Н. Г. Чернышевским о журнале в его рецензии на первую книжку "Времени". Чернышевский писал: "Сколько мы можем судить по первому нумеру, "Время" расходится с "Современником" в понятиях о многих из числа тех вопросов, по которым может быть разница явлений в хорошей части общества. Если мы не ошибаемся, "Время" так же мало намерено быть сколком с "Современника", как и с "Русского вестника". Стало быть, наш отзыв о нем не продиктован пристрастием. Мы желаем ему успеха потому, что всегда с радостью приветствовали появление каждого нового журнала, который обещал быть представителем честного и независимого мнения, как бы ни различествовало оно от нашего образа мыслей" (Чернышевский, т. VII, стр. 956). К этому замечанию Чернышевского близка программная декларация, завершающая вступительную часть рецензии на "Гаваньских чиновников": "Что касается до нас, то мы будем останавливаться на каждом замечательном произведении, в каком бы журнале оно ни явилось, точно так же как на каждой спорной статье, и будем спорить со всеми и обо всем. Читатели наши увидят, что мы не придерживаемся никаких партий, никаких личностей <...> Пора наконец сознать, что человека или издание можно уважать и тогда, когда он или оно исповедуют противные мнения и убеждения. Например, мы глубоко уважаем "Русский вестник" за честность, прямоту и главное -- храбрость своих убеждений, хотя нисколько не согласны с ним во многом" (стр. 151).

Участие Ф. М. Достоевского было особенно велико в первых трех книжках журнала "Время". Ярко выраженный редакционно-программный характер рецензии на "Гаваньских чиновников" и совокупность изложенных выше тематических и стилистических аргументов дают основание для помещения ее в разделе "Dubia". Зная о трудных и сложных отношениях Григорьева, критика мнительного и обидчивого, дорожившего своей особой и независимой позицией, с Ф. М. и M. M. Достоевскими, трудно предположить, что он в февральском выпуске "Времени" за 1861 г. выступил в роли истолкователя и убежденного сторонника общественно-литературной программы журнала. В рецензии на произведение Генслера, как и в двух других статьях, публикуемых в разделе "Dubia" ("Письмо постороннего критика...", "Противоречия и увлечения "Времени""), развиваются и уточняются основные положения первого "Объявления" редакции о подписке на журнал "Время".

В 1870-е годы в период редактирования "Гражданина" Достоевский поместил на страницах еженедельника "Гаваньские сцены" И. С. Генслера (Гр, 1873, NoNo 9 и 10), которые, согласно его признанию в письме к М. П. Погодину от 26 февраля 1873 г., подверглись значительной редакционной правке: "Литературные сценки Генслера (в сегодняшнем No) я почти вновь пересочинил". В. В. Виноградов в статье "И. С. Генслер и Достоевский -- редактор "Гаваньских сцен"" предпринял попытку реконструировать работу Достоевского над очерком и пришел к таким выводам: "Конечно, очень трудно с несомненностью реконструировать внесенные Достоевским усовершенствования, дополнения и преобразования. Но несомненно, наиболее глубоко и существенно "пересочинена" была Достоевским драматическая, или диалогическая, часть генслеровского жанра" (РЛ, 1964, No 2, стр. 91). К сожалению, и в диалогической части произведения Генслера выделить с несомненностью внесенные Достоевским стилистические (а возможно, и другие) интерполяции практически невозможно. Но интересно само по себе обращение редактора "Гражданина" к "гаваньским сценам" Генслера, напомнившим Достоевскому о первых номерах "Времени", где была помещена рецензия на самое значительное произведение тогда еще только начинавшего, а в 1870-е годы уже исписавшегося и забытого литератора -- "Гаваньские чиновники".

Стр. 145....первое произведение г-на Генслер а. -- Такого же мнения был и критик "Санкт-Петербургских ведомостей", рекомендовавший Генслера как "автора, кажется, в первый раз выступающего на литературном поприще" (СПбВед, 1860, 2 декабря, No 263). Это утверждение неточно. И. С. Генслер ранее издал две книги плохих переводов стихотворений Гейне в 1857 и 1858 гг. (см. о них: Добролюбов, т. II, стр. 117--118. 280-283).

Стр. 146. ... хоть г-ну X., одному из известных наших писателей... -- Речь идет здесь и далее о И. А. Гончарове и его "прославленном романе" "Обломов".

Стр. 146. В прошлогодней январской книжке "Светоча" был напечатан разбор известного романа г-на Гончарова "Обломов". -- Статья фактического редактора журнала А. П. Милюкова ( Св, 1860, No 1, отд. 3, стр. 3--39). Милюков полемизирует в ней со статьей Н. А. Добролюбова "Что такое обломовщина?", вызвавшей острую критику и А. А. Григорьева в монографии "И. С. Тургенев и его деятельность. По поводу романа "Дворянское гнездо"" (см.: А. Григорьев. Литературная критика. М., 1967, стр. 316, 325--336, 364--365). Вряд ли, однако, разбор А. Милюковым романа Гончарова мог показаться Григорьеву "прекрасным". Отзывы Григорьева о Милюкове в начале 1860-х годов были неизменно язвительными. в частности, трактовка последним главного героя романа, Обломова, должна была вызвать не меньшее раздражение критика, чем обличение Добролюбовым обломовщины. То, что писал Григорьев об Обломове и обломовщине, защищая их от приговоров Добролюбова и комментариев самого Гончарова, у которого "все-таки <...> сердце лежит гораздо больше к Обломову и к Агафье, чем к Штольцу и к Ольге" (там же, стр. 336), противоположно либеральным рассуждениям Милюкова: "Это враг всего, к чему стремится молодая Россия, в чем она ищет своей будущности: у него отвращение к труду, к успехам промышленности и грамотности <...> Это пошлый эгоист, который дрожит за утрату своих прав, хоть вовсе ими не пользуется, трепещет за уменьшение доходов, хотя не знает счета деньгам. <...> При дряблости натуры Обломов отличается крайней простотою, переходящею нередко в совершенное отсутствие смысла" (Св, 1860, No 1, стр. 15, 16).