"Вчера друзьями мира был дан банкет в честь сэра Генри Ричарда, который, объясняя свое предложение о международном посредничестве, сказал, между прочим, что "ни одна идея не осуществляется без покровительства Франции, влияние которой не имеет себе равного, язык и литература которой являются всемирными"..."
В этих словах всё дело в том, что Франция (несмотря на унижение свое) всё еще первенствующая нация, "влияние которой не имеет себе равного". Слова, жадно подхваченные и выставленные в Париже "униженными" французами, были тотчас же намечены торжествующими соперниками в Германии, а затем и всею Европой, и, уж конечно, многими встречены с вопросительной складкой в лице и с "покиванием голов". По-нашему, в отзыве сэр Ричарда что ни слово, то правда. Мы совершенно разделяем мнение одного русского профессора (о котором, конечно, французы не знают), провозгласившего с университетской кафедры (NB: в царствование покойного государя), что французы суть нация гениальная по преимуществу, -- одна из тех наций, которые, так сказать, царят над человечеством своим влиянием, и что Франция и ее влияние в Европе весьма можно сравнить с Афинами древнего мира и с их влиянием на древнюю цивилизацию. Это сравнение с Афинами, хотя, может быть, и не совсем твердое, очень, однако же, привлекательно и очень нравится. Так или этак, но дело в том, что теперь даже в самом Париже такие отзывы, как отзыв сэр Ричарда, считаются чрезвычайными и любопытными; а давно ли было время, когда подобные слова остались бы решительно незамеченными во Франции, почлись бы должною данью, необходимостью, чем-то вроде sine qua non, о котором и упоминать не стоит!
Гениальная нация, наследовавшая древний мир и 15 веков стоявшая во главе романских племен Европы, а в последние века имевшая неоспоримое первенствующее влияние и на все племена Европы, почти тому век назад утратила ту живую силу, которая двигала и питала ее столько столетий! Эта живая сила заключалась в преимущественном представительстве Франциею европейского католицизма почти с самых первых времен христианства на западе Европы. (Представительство это можно бы отчасти сравнить с тем представительством восточного католического (православного) христианства, к которому готовилась (а отчасти уж и была представительницею которого) Россия вплоть до пришествия императора Петра.) Но в конце XVIII столетия совершенно разорвав, и сознательно и жизненно, с износившеюся (не по вине Франции) католическою идеей, дававшей ей живую жизнь в продолжение стольких веков, Франция (передовая, по крайней мере, интеллигентная) в восторженном исступлении провозгласила себя на весь мир обновительницею человечества на новых началах, главною их носительницею и хранительницею. "Все, все придете ко мне!" -- взывала она в пифическом упоении. Эти новые начала, новые и самостоятельные начала человеческих будущих обществ, сами из себя исходящие и сами в себе живую силу почерпающие, были уже известные европейскому человечеству начала выработанной им цивилизации -- то есть наука, государство и мечта о справедливости, основанной единственно на законах разума. Франция лишь провозгласила самостоятельность этих начал революционерно, то есть полнейшую независимость их от религии, а вместе с ней и от всяких преданий. Это делалось еще в первый раз в жизни человечества, и в этом состояла сущность французской революции.
Мы не для того заговорили обо всей этой чрезвычайно важной материи, чтобы в настоящей весьма беглой журнальной статье, имеющей своим предметом передачу смысла текущей минуты современной политической жизни Европы, рассматривать революционные начала, сто лет уже провозглашенные Францией во главе Европы, и обсуждать их по существу. Мы хотели только заметить, что никогда еще Франция, взяв столько на плеча свои для себя и для человечества (хотя и не могла от того отказаться, если б и хотела), не была так придавлена своим бременем, как в это последнее, уже завершающееся столетие своей истории. Бремя это оказалось гениальному народу совершенно не по силам, и предводительница человечества принуждена была сознаться после последних несчастий своих устами лучших своих представителей, что начало живой жизни утрачено ею чуть не совсем, источник иссяк и иссох. В настоящую минуту гениальный народ представляет собою странное зрелище и сам понимает это. Характер его в том, что интеллигентная и владычествующая политически часть этой нации удалилась в самосохранение, сознательно и уныло отреклась чуть не от всех так восторженно провозглашенных идей и без веры, но со страхом за свое бытие, влекущим за собою деспотизм и насилие, следит, как полицейский, за остальною частью нации, богатой верою в обновление и воскресение свое на новых началах будущего общества и бедной, нищей благами жизни, долго терпевшей, а потому готовой, как голодный пес, броситься на счастливых братьев своих и растерзать их. Расстреляв Бабёфа, первого человека, сказавшего еще 80 лет назад пламенным первым революционерам, что вся их революция без сущности дела есть не обновление общества на новых началах, а лишь победа одного могучего класса общества над другим на основании: ôtes-toi de là que je m'y mette, {убирайся, а я займу твое место (франц.). } -- расстреляв этого первого досадного грубияна, предводители республики и революции, стали видеть мало-помалу, чем далее, тем яснее, что вся жизнь Франции всё более и более обращается в какой-то ложный мираж, в какую-то фантастическую картину и утрачивает всякое значение чего-нибудь живого и необходимого. Все эти периоды -- Первой империи, Реставрации, буржуазного царства при Орлеанах, Второй империи и т. д. -- всё это было как бы скорее мираж, чем действительность; каждое из этих явлений совершенно как бы могло и не быть, и великая нация в высшей степени могла бы обойтись без его необходимости. Ничего существенного не дала и не влила вся эта проходящая фантасмагория в душу великой нации, постоянно жаждущей живой жизни. Наконец, последняя катастрофа страшной войны, тоже столь фантастической и ненужной, с исходом которой как бы рухнули во Франции все миражи и открылись все глаза,-- эта катастрофа как бы сказала каждому французу: "Смотри, как ты был беден, и слеп, и нищ, и наг, и ничтожен в фантастичном и миражном существовании твоем, -- и это вот уже столетие!"
Переживет ли гениальная нация под бременем, которое взяла на себя век назад и которое должна же она донести до конца, свой гений или сохранит его?-- вот вопрос! Устоит ли ее гений в таких истязаниях? Не рухнет ли, напротив, всё, и уже какой-нибудь новой гениальной нации предназначено будет богом вести западное человечество?-- всё это вопросы, разумеется, праздные с точки зрения благоразумных и деловых людей. Тем не менее много сердец и умов стояли и стоят над этими вопросами во всей Европе давно и непрерывно. В этом роковом вопросе о жизни и смерти Франции, о воскресении или угашении ее великого и симпатичного человечеству гения, может быть, заключается вопрос о жизни и смерти всего европейского человечества, что бы там ни сказали на это недавние победители Франции -- немцы. Может ли быть Европа без Франции?-- этот вопрос для многих даже и теперь немыслим, и вовсе не для одних только праздных умов, недостойных практического нашего века. И однако, поставив вопрос и, разумеется, оставляя его безо всякого разрешения, скажем мимоходом, в качестве репортера настоящей минуты, что есть некоторые признаки и явления, свидетельствующие о том, что гениальная нация хочет жить изо всех сил и что из этого может выйти, даже и не в весьма отдаленном будущем, очень много хлопот Европе...
Неделю назад случилось в этом смысле во Франции весьма эксцентрическое приключение, отчасти даже рассмешившее кое-кого из важных людей в Европе, потому что, действительно, приключение на капельку и комическое, но от которого наверно очень многие из самых солидных умов Германии нахмурили лбы. Теперь во Франции, в Национальном собрании, идет пересмотр и утверждение государственного бюджета на будущий год. Заметим в скобках, что, против обыкновения, во французском Национальном собрании на этот раз и правительство и правая сторона весьма сочувственно отнеслись к предложенной прибавке к бюджету министерства народного просвещения. Но, по обыкновению как Франции, так и всех парламентов Европы, бюджеты военного министерства всегда подвергаются наибольшим атакам оппозиций. Всегда являются в палатах представители прогресса, гуманности и либерализма, которые только и ждут появления военных министров с их требованиями (правда, всегда неумеренно огромными, в противуположность, например, бюджетам министерств просвещения всех стран Европы, всегда до отвращения крошечными), чтобы напасть на них почти лично. Начинаются жестокие упреки за огромность требований, за их непроизводительность, непрогрессивность, бесполезность для нации. Сами министры обвиняются чуть ли не в кровожадности, и так как все правительства Европы действительно обременяют ежегодно свои государства новыми займами по поводу военных бюджетов, то и переживают иногда во время прений о бюджете довольно неприятные и даже трудные минуты, и так почти во всеобщем обыкновении. И вдруг во Франции на этот раз, и в первый еще раз, произошло нечто совсем противуположное.
Едва только военный министр, генерал Дюбарайль, явился с своим бюджетом, как со всех концов палаты бросились на него с горькими и яростными нападениями за скудость и ничтожность его бюджета. Его упрекали за медленность преобразования армии, за неполноту кадров, за скудость перемен в материальной части, за то, что он так мало требует денег. Предложено было несколько неумеренных поправок бюджета; упрекали, бранили и стыдили правительство.
И наконец, только после долгого спору, сконфузившийся военный министр одержал верх. Смиренно сознаваясь в скудости настоящего бюджета, он, в утешение палаты, провозгласил, что зато будущий бюджет будет безмерно велик. Известие это произвело примиряющее и сладкое впечатление. Когда же герцог Одиффре-Пакье прибавил к тому, что для преобразования одной лишь материальной части армии потребуется, не далее как в будущем году, до тысячи трехсот восьмидесяти миллионов франков (1380000000 фр.)" то заявление это произвело, говорят, совершенно отрезвляющее действие и неумеренные поправки были взяты назад...
Поправки были взяты назад несомненно, но отрезвляющее действие навряд ли было так полно, как предполагают. И в публике, и в журналистике раздавались странные толки, а нападения на правительство и на военного министра не умолкают и теперь. Выставляют на вид все недостатки теперешней армии, разоблачают беспощадно. "Bien Public", орган Тьера (которому кое-что известно, уж конечно, не меньше других), объявил, что во многих отношениях теперешняя французская армия лишь одна фантазия, что кадры слабы и ничтожны, что в ротах по 30 и по 40 человек и проч. и проч.
Мы сказали, что гениальная нация хочет жить изо всех сил и во что бы то ни стало. Не будем рассматривать, те ли это самые новые шаги в жизни, которые приличны теперь гениальной нации? Хорошо ли это слово "возмездие", которое снова раздалось по всей Франции по поводу этой истории с бюджетом? И не миражна ли, не фантастична ли в высшей степени эта "жизнь возмездия", на которую так единодушно соглашается гениальная нация, заплатившая пять миллиардов штрафу и, несмотря на то, с таким единодушием готовая на новые миллиарды расходов, лишь бы отомстить нахальному врагу за свое нравственное и военное унижение? Не разрешая этих вопросов, не можем, однако же, не заметить, что, стало быть, в стране, разъединенной нравственно, столь давно уже унылой и скептической, где общее чувство есть лишь самое ограниченное чувство самосохранения и где chacun pour soi есть первое правило, -- что в стране этой нашлось же, однако, вдруг и неожиданно нечто такое, что могло соединить разом самые разнородные элементы ее, на что безмолвно согласны все ее партии, все умы, все развития, все направления и все ее сословия. Нет, не так скоро иссякает, знать, в народах родник непосредственной жизни.