Как-то на праздниках навестил меня один давнишний знакомый, причисляющий себя, с некоторой гордостью, к "людям сороковых годов". Усевшись у стола, забросанного кой-какими повременными листками, он обратил внимание на залежавшийся между ними нумер "С.-Петербургских ведомостей" от 23 декабря"
-- Читали этот фельетон? -- спрашивает он меня.
-- Мельком. А что?
-- Изображен субъект из наших времен, да не совсем для меня понятный. Субъекту, видимо, угрожает, в "близком будущем", delirium tremens: {белая горячка (лат.). } у него уже начинается какой-то дикий литературный бред. Наружность его очень живописна: "растерзанные панталоны", и "опорки" на ногах, и "сизоватый нос", и "щетинистая, небритая борода", и "затекшие глаза с кровяными жилками на белках",-- всё как следует. Но сколько ни напрягал я мое воображение, чтобы восстановить эту личность в ее первобытном виде, то есть в виде еще не спившегося и молодого человека,-- не могу и не понимаю! Не понимаю, из какого мира мог выйти такой субъект. А бред его вертится около 1848 года... Вам, может быть, кажется странным или смешным, что я так привязался к этому фельетонно-фантастическому образу? Но на это есть причина: этот фантастический образ оживил в моей памяти другой, действительный образ; он напомнил мне одно "погибшее, но милое созданье", шедшее довольно долго со мной рядом, а потом удалившееся и скрывшееся от меня... под верстак.
-- Под какой верстак? -- спросил я.
-- Подождите. Вы знаете, может быть, мой обычай сохранять все приятельские письма и даже записочки; у меня они наполняют целый объемный ящик. Этот фельетон, этот "Жан Провиантов" заставил меня углубиться в ящик и отрыть там несколько писем моего погибшего, теперь уже не существующего даже под верстаком Родиоши. Прочел я письма, и он ожил передо мною весь: как теперь вижу его небольшие, карие, блестящие и бегающие глазки, его остренький нос, его губы, всегда освещенные танкой усмешкой и как будто каждую минуту готовящиеся что-то сказать, его живые, юркливые движения; слышу его бойкую, своеобразную, полную юмора речь и, главное, его мастерское чтение. У меня бережется подаренный им в одну игривую минуту экземпляр басен Крылова, с надписью на заглавном листке: "С хорошим человеком мы всегда свои люди, тонкие приятели... Р. Ш.". Вы, конечно, помните, что это изречение принадлежит кучеру Павла Ивановича Чичикова, Селифану. Гоголя особенно умел читать Родиоша. Помню, раз... всё это было между свежей молодежью,-- прочел он нам вечером "Вия", и я почти всю ночь не мог заснуть: всё слышался страшно всхлипывающий голос: "Приведите Вия! Ступайте за Вием!" Да и не одного Гоголя. Басни Крылова он подарил мне по случаю моего признания, что когда он читает стихи:
Неблагодарная! -- примолвил Дуб ей тут,--
Когда бы вверх могла поднять ты рыло,
Тебе бы видно было,
Что эти желуди на мне растут,--