тогда Дуб непременно представляется живым существом с определенной и необыкновенно благородной физиономией... Удивительно восприимчивая и чуткая душа был этот Родиоша. Вот хоть бы это, например: знаете, в ту пору, именно в половине сороковых годов, итальянская опера только что успела проникнуть в самую массу петербургской публики; избранные, то есть люди более или менее достаточные, года за три пред тем не брезгавшие верхами, спустились пониже, а на верхи хлынул пролетариат. Мы тогда считали верхом наслаждения 80-ти копеечные боковые места в галерее 5-го яруса: сидя в них, мы упивались сладкими звуками, забывали весь мир и не только не завидовали партеру, но даже с своей 80-ти копеечной высоты взирали на него с некоторым пренебрежением. Вот раз я увлек туда нашего Родиошу. Сидим. Давали теперь уже давно выброшенную из репертуара чувствительную оперку Беллини "Беатриче ди Тенда". На половине первой выходной арии Фреццолини... Не знаю, застали ли вы эту певицу; у самого, правду сказать, к ней, несмотря на многие ее достоинства и страстность, как-то не очень лежала душа... На половине, говорю, ее арии слышу -- под самым моим ухом что-то слабо пискнуло, как будто подавленный крик слегка раненного человека. Я оглянулся -- мой Родиоша закусил нижнюю губу, подбородок дрожит и на ресницах висят слезы. -- "Что с вами, Родион Васильевич?" -- "Не знаю, что со мной,-- отвечал он, тихо засмеявшись и опустив голову к борту. -- Что-то за сердце схватило". В другой раз он уж не хотел идти слушать Фреццолини... Да постойте: мне хочется рассказать вам его краткую биографию. Родиоша родился "на брегах Невы"; рос и воспитывался дома, готовясь в университет под надзором сурового отца, почему-то его гнавшего, и был нередко укрываем от его свирепости под теплым крылышком чадолюбивой и чрезвычайно чувствительной матери. Поступил в университет, но и там всё как-то ежился, чувствуя на себе грозные родительские взоры; поэтому, протянув кое-как два курса и ухватившись за нечаянно представившийся случай, вышел из университета и уехал на юг, в Малороссию, в качестве домашнего секретаря и компаньона некоего большого барина. Пробыв там два года и вернувшись в Петербург, сбирался он готовиться к экзамену на кандидата; готовился, но экзамена не держал, а занялся писательством, прильнув к одному из тогдашних молодых литературных кружков. Некоторое время печатались его небольшие, но живые библиографические статейки. Случайное распадение кружка сбило его и с этой дороги; задумал он тогда прочесть пробную лекцию на право преподавателя в военно-учебных заведениях, взял тему, приготовил лекцию, но... не читал ее, а занялся частными уроками, внеся в них всю бойкость и одушевленность своей речи и всю свою юркость. Между тем родитель его, уже давно отказавший в своем лицезрении гонимому сыну, умер. Родиоша почувствовал себя свободнее, засуетился и развернулся. Тут скоро я потерял его из вида, потому что он вдруг скрылся из Петербурга -- кажется, в Москву. Прошло несколько лет. Раз, как-то летом, я неожиданно встречаю его на Адмиралтейской площади. На нем светло-серенькое пальто, и сам он весь светло-серенький; гладко выбритый, прилизанный.

-- Родион Васильич! Где скрывались и где обретаетесь?

-- Обретаюсь, батенька, в самом пекле.

-- Что значит?

-- Служу в канцелярии полицмейстера; трудимся рук не по-кладывая. А чего насмотрелся!.. Увидимся -- расскажу.

Я шел не один, и мы расстались... расстались опять лет на пять. Лет через пять вдруг явился он ко мне уже совершенно в ином виде: весь зарос бородой, нос и скулы изукрашены тонкими красными жилками; на плечах было что-то бывшее некогда драповым пальто с талией и с пуговицами назади, от которых теперь остались только ниточки; одежда ярко лоснилась, дополняемая "растерзанными" панталонами и неопределенной, стоптанной обувью. Съежившись пуще прежнего, он пришел просить помочь ему достать работы. Достали мы с ним кой-какую работу, на которой он держался... месяца три, и в продолжение их развалины драпового пальто заменились приличным сюртучком, а на ногах появились сапоги немецкой работы, которые, по его выражению, заимствованному у Макара Алексеевича Девушкина (героя "Бедных людей"), он "надевал с некоторым сладострастием". Через три месяца работа повалилась из рук, уже заметно дрожавших; Родиоша скрылся, и затем начал я получать от него, чрез небольшие промежутки времени, те письма и записочки, писанные все на одну и ту же болезненно-тяжелую тему, из которых кое-что отрыл я в моем ящике и ношу теперь в кармане. Не хотите ли послушать?..

Гость мой вынул из кармана несколько лоскутков и стал читать. "26-е февраля. Человек, от крайности, продал свои волосы и бороду, остригся и обрился, à la Louis Napoléon, чуть не давши в том подписку капризному благодетелю... Это добровольное обезображение себя отзовется получением работы, довольно хорошо оплачиваемой, кой-какой одежонки и, зачастую, питательным обедом. Вчера, совершив пострижение и обритие, я обращался к оным милостивцам, был хорошо принят, обнадежен, но -- просили обождать денька три. А в эти "три денька" в том положении, как я нахожусь, не спасется никакая тварь... В занимаемом мною углу, под чужим, впрочем, комодом, лежит сверток моей рукописи: оригинальный труд, за который дали бы, не торгуясь, рублей 200; но его надо прочесть добрым людям, нужно прибавить одну главу... а я принужден изворачиваться для снискания куска хлеба и подчас просить милостыньки... После восьми годов нищеты, христарадничанья, больничного страдания и странствия по петербургским углам -- помогите мне, убогому ныне, но когда-то довольно свеженькой личности, продержаться денька три-четыре, пока мой капризный благодетель, откупивший у меня бороду, не поставит меня на "задельную".

Le pain est cher et la misère est grande, {Хлеб дорог, а нищета велика (франц.). } -- знаю, но такой недостаток в хлебе, такую бедность, как у меня,-- вряд ли где встретите. В полном уповании, что на эти, с страшной душевной болью написанные строки не воспоследует энергического ответа "Бог пошлет", остаюсь и проч.".

"4-го октября, 5 час. веч... В больницу не попал. Сначала препятствием явился совершенный недостаток верхней одежды и такая слабость, что невозможно было отважиться ехать в больницу, без уверенности, примут ли, и, если нет, то на чем тогда тащиться в другую, может быть, в третью... А на третий день стало полегче, опухоль опала, и теперь я сижу в кухне на полатях весь обмотанный разным тряпьем. До сих пор острая боль -- ломота в суставах -- осиливала самый голод, а теперь он подступает, и что со мною будет -- ума не приложу. Около меня тоже народ полуголодный, полуодетый и частию пьяный: не только помощи попросить, но даже послать эти строки, с условием вознаграждения, не предвижу возможности. Самому выйти на мороз з одном ветхом сюртучонке, летней фуражке и сквозящих сапогах -- значит подготовить себе потерю ног или рук... Будьте так зобры, ассигнуйте нечто на продовольствие в течение 3--4-х суток... Повторяю: голод подступает; всё продовольствие мое сегодня состояло из 1/3 фунта хлеба, на что издержана последняя копейка...

P. S. Пишу почти совсем впотьмах: ни свечи, ни масла, ни керосину нет".