-- И так-то корреспонденция длилась у нас с ним года четыре. При личных встречах сколько ни пытался я поднять падшего -- ничего не мог сделать; он всё толковал о задавившей его нужде,-- которую, конечно, он сам себе создал и которой покорился безвозвратно. "Ведь чего я не испытал и до чего не доходил! -- говорил он мне однажды. -- Вот хоть бы нынешним летом что случилось. Есть у меня, видите ли, должничок, из промышленников... писал я ему кое-что, хлопотал по его делам; обязался заплатить хорошо. Наведался я,-- говорит: в красносельском лагере торгует. Как быть? подошло так, что перекусить нечего и в виду ничего нет. Решился идти в Краснов Село. Собрался пораньше, пошел. День выдался жаркий; пекло, пекло меня, однако доплелся; спрашиваю, Говорят: в город уехал sa товаром; вернется через день. Ну, знаете, эти слова прослушал я почти как смертный приговор. Что буду делать -- измученный, голодный? Уж не знаю, вид ли мой был очень жалок или паши солдатики вообще зорки к нужде и горю, только приняли участие. "Отдохни, говорят, добрый человек, войди в палатку". Ввели, покормили, позволили полежать. Отдохнул я, а к вечеру надо было пуститься в обратный путь. Шагал всю ночь и часам к шести утра прибыл в столицу; но каким прибыл -- не спрашивайте! Что было под подошвами и с частью собственных подошв,-- всё осталось на шоссе; рубашка на мне -- это была не рубашка, а какая-то дохлая кошка. Перемениться нечем. Прошу хозяйку... Я, видите ли, живу в столярной под верстаком... то есть мне там позволяют ночевать... Прошу хозяйку, нельзя ли простирнуть рубашку. Согласилась. Я снял, надел пальтишко на голое тело, отдал рубашку. Ну, думаю, что же теперь буду есть,-- потому что голоден. Есть у меня тут, в Кирпичном переулке, знакомая мясная лавка... тоже кой-какие послуги оказывал... пойти бы, не уделят ли фунтик мяса; да как без рубашки? Однако запахнул я пальтишко поплотнее, чтоб не видно было моей наготы, и пошел. Заглянул в лавку, покупатели всё чистые -- повара, кухарки из богатых домов. Суета; молодцы едва успевают отпускать товар. Я вошел да и остановился в сторонке у дверей: думаю -- пережду, пусть поуменьшится публика, будет посвободнее, а то им теперь не до меня. Однако вижу -- всё входят новые лица, долго не дождаться. Что же мне тут торчать? Зайду лучше через часок -- и вышел тихонько. Только что успел я притворить за собой дверь, кто-то меня сзади за плечо... Оглянулся -- городовой. "Что, говорю, угодно?" -- "Пожалуйте в участок". -- "За что, позвольте спросить?" -- "За прошение милостыни". -- "Да я, смею вас уверить, не просил". -- "Всё равно, пожалуйте, там разберут". Пошли... Участковый тут. "Кто вы?" -- спрашивает. Я стал объяснять, да как-то не спохватившись пораскрыл пальто,-- он и заметил, что на мне ничего нет. Его передернуло. "Подите, говорит, сюда". Отвел в другую комнату, дверь притворил. "В каком вы, говорит, положении? Что довело?" Я рассказал что мог. "Подождите, говорит, здесь; принесут белье -- наденьте". Вышел. Принес мне солдатик белье,-- я надел. Стакан чаю принесли мне, с хлебом,-- выпил. Входит участковый. "Ступайте, говорит, а дня через два зайдите: я, может быть, что-нибудь для вас сделаю". Я кланяюсь и благодарю, а через два дня зашел по приказанию. "Идите,-- говорит участковый,-- к книгопродавцу-издателю: я говорил о вас; он дает работу". Я еще поблагодарил. Да что ж? ведь я знаю книгопродавца-издателя, и он меня знает. Как я пойду?"

-- Это было одно из моих последних свиданий с Родиошей,-- заключил мой гость. -- Скоро -- и это было года три назад -- из-под верстака переселился он, одержимый каким-то воспалением, в знакомую уже ему больницу, а из нее -- прямо на кладбище, и память об нем не знаю осталась ли где, кроме моего ящика. Так-то погибла "свеженькая личность", жертва собственной слабости. И я всё это к тому рассказал вам, что из наших сверстников вот какого рода субъекты, при неудачной постановке жизни, облекались в "растерзанные" панталоны; а таких, как "Жан Провиантов", я не знавал и не помню. Впрочем, может быть, были где-нибудь и такие...

Я понял, что мой добрый знакомый затем только и навестил меня, чтобы излить огорчение, причиненное ему личностью "Жана Провиантова", затесавшегося в общество "людей сороковых годов".

Из этой, недавно минувшей жизни, в которую я непростительно позволил приятелю увести меня, спешу, по долгу, возвратиться в жизнь ныне текущую, в которой найдутся своего рода любопытные субъекты и явления.

Во-первых, не далее, как накануне сего нового года, петербургский столичный мировой съезд рассматривал дело о действительном статском советнике бароне Франкенштейне... Любопытнейшее дело и любопытнейшее явление,-- г-н действительный статский советник барон Франкенштейн! При существовании мировых судей и съездов, он не страшится гласного суда и бьет 18-летнюю девицу, крестьянку Иванову, в первый раз прибывшую в Петербург и, по неопытности, поступившую к нему в услужение,-- бьет и не соглашается ни за что освободить ее от услужения, приговаривая: "Нет, ты будешь служить; мы напишем матери письмо, чтоб она приехала и выдрала тебя хорошенько"; а так как девица продолжает упорствовать в желании освободиться, то его превосходительство, не ожидая матери и дранья, делает экстренное заключение: "У тебя волоса большие, следовательно, тебя нужно таскать", и таскает девицу, бия ее головой о плиту до бесчувствия; когда же дворник с городовым, показавшие себя, вопреки просвещенной воле барона, людьми настойчивыми, проникли в храмину, где лежала на полу лишенная чувств девица, то им представилось зрелище умилительное: его превосходительство, являя знак своего нежного сердца, оказывал девице "первоначальное медицинское пособие", посредством возлияния на ее голову холодной воды, а незваным посетителям, обязанным, по своему званию, безусловно верить баронскому слову, с твердостию возвестил, что -- девица в припадке. Всё это было в виду мирового судьи, но он, судья, не оценил нежного сердца барона, забыв его ранг и достоинство, приговорив его превосходительство к 14-дневному заключению в тюрьме! Можете представить, с каким негодованием должен был выслушать барон сей приговор! Конечно, он апеллировал в съезд, и съезд, проникшись чувством уважения к рангу и достоинству, постановил: подвергнуть подсудимого (!) аресту при тюрьме (так не заключению же! ) на 14 дней. По крайней мере! Аре с т, конечно, не унижает так, как заключение; но всё же, барон,-- вам ли выносить такой порядок вещей, при котором вас называют "подсудимым" и делают "осужденным" -- за что? Ведь мог же суд удостовериться, что у девицы Ивановой действительно большие волоса, а какую другую цель могла иметь природа, снабжая ее такими волосами, как не вящее удобство для благородных рук, долженствующих таскать ее? Нет! бегите лучше из мест, населенных мировыми и их съездами, и прах от ног ваших отрясите; спешите туда, "в тот мир идеальный", где цветут наиудобнейшие "герихты", которые наверное не пригласят вас в тюрьму за какое-нибудь ничтожное тасканье длинноволосой крестьянки!..

Знаете ли вы слово о том человеке, "кем в мир соблазн входит"? Духовенство села Мыта (Гороховецкого уезда Владимирской губернии), которое, сотворив совет, порешило сдать на 1874 год усадебную церковную землю для открытия на ней питейного заведения, каковое решение, говорят, сельскому обществу не понравилось, и оно просило священника винной торговли не открывать, а священник, будто бы, на ту просьбу обиделся... Да! горе тому человеку, кем соблазн входит... Тяжел также и камень жерновый...

Но довольно о всяких соблазнах! Ведь не защитить нам от них свет и не унять творимых чрез них безобразий, пока сами творящие не сознают в душе логической и нравственной невозможности творимого. Полюбуйтесь лучше на лицедействующих ребятишек; это -- любопытное явление совсем в другом роде,-- веселенькое, смягчающее. В Звенигородском уезде, в селе Покровском, дан, на третий день праздника, благотворительный спектакль в пользу самарцев. Играли "ребятишки" -- ученики и ученицы местной народной школы. Поставлено было несколько живых картин из сказок Пушкина и разыгран шутка-водевиль, написанный для этого спектакля г-жою Голохвастовой. Плата за вход была -- 10 коп.; сбор составил 50 р.; следовательно, зрителей было 500. Спектакль, говорят, имел полный успех. Если так, то почему бы, кажется, ему не повториться хотя бы, например, на масленице? Ведь это увеселение, в случае настоящего успеха, действует отрезвительно: а если еще и актеры и зрители знают, какое назначение имеет сбор, то оно -- для одних наставительно, для других успокоительно. Г-жа Голохвастова, вероятно, не откажет для доброго дела еще сочинить -- не только шутку-водевиль, но даже комедийку, хоть крошечную, и сказок Пушкина (именно их) хватит на много живых картин.

КОММЕНТАРИИ