Задумав произведение, в центре которого должен был стоять "исповедующийся" "лишний человек", Достоевский не мог не учесть опыта своих предшественников, создавших классические образцы этого типа, а также суждения критиков, объяснивших историческую сущность и закономерность появления "липших людей".
Герой "Записок из подполья" по своему психологическому облику ближе всего стоит к "русским гам летам" Тургенева, к "Гамлету Щигровского уезда" (1849) и к Чулкатурину из "Дневника лишнего человека" (1850). Эта общность была отмечена еще Н. Страховым, который в 1867 г. в статье, посвященной выходу в свет Собрания сочинений Достоевского 1865--1866 гг., писал: "Отчуждение от жизни, разрыв с действительностью <...> эта язва, очевидно, существует в русском обществе. Тургенев дал нам несколько образцов людей, страдающих этой язвою; таковы его "Лишний человек" и "Гамлет Щигровского уезда" <...> Г-н Ф. Достоевский, в параллель тургеневскому Гамлету, написал с большою яркостию своего "подпольного" героя..." (ОЗ, 1867, No 2, Наша изящная словесность, стр. 555). {Ср.: Г. А. Бялый. О психологической манере Тургенева (Тургенев и Достоевский). РЛ, 1968, No 4, стр. 34--50. О чертах, позволяющих в известной мере сблизить героя "Записок" с Печориным, см.: В.И. Левин. Достоевский, "подпольный парадоксалист" и Лермонтов. Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1972, No 2, стр. 142--156.}
В некотором отношении традиционен у Достоевского и прием развенчания "лишнего человека", которому противопоставлена героиня с цельным характером и глубокой, способной к самоотверженной любви натурой.
Чувство собственной "отчужденности" находит себе аналогию и у героев повести II. Г. Помяловского "Молотов" (1861); ср. со словами "подпольного человека": "Да я за то, чтоб меня не беспокоили, весь свет сейчас же за копейку продам. Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить" (стр. 174) -- следующие слова Дорогова за чтением газеты в названной повести: "Антонелли, Кавур, Виктор-Эммануил... а пропадай они совсем -- мне-то что до них за дело? Вот честное слово, провались Италия сквозь землю, я и не поморщусь" (Н. Г. Помяловский. Полное собрание сочинений, т. I. Изд. "Academia", M.--Л., 1935, стр. 155). Эти совпадения, вероятно, можно объяснить тем, что мысли, высказываемые героем "Записок" Достоевский считал своеобразной "философией времени" (см. об этом: Р. Г. Назиров. Об этической проблематике повести "Записки из подполья". Достоевский и его время, стр. 151).
Первоначально "Записки из подполья" были названы "Исповедью". Это название, возможно, указывает на связь замысла повести с "Исповедью" Руссо. "Подпольный человек", так же как и герой Руссо, беспощадно откровенен в изображении самых неблаговидных своих поступков и их низменных побуждений (ср.: Чирков, стр. 48). Об интересе Достоевского к "Исповеди" Руссо, проявившемся именно в период обдумывания и создания повести, свидетельствуют как косвенные упоминания о ней в "Зимних заметках о летних впечатлениях" (см. примеч. к стр. 89), так и полемические выпады против ее автора в самих "Записках из подполья". А. Л. Бем считал, что Достоевский назвал свою повесть по ассоциации со следующими словами Альбера из "Скупого рыцаря" Пушкина: "...пускай отца заставят Меня держать, как сына, не как мышь, Рожденную в подполье" (О Достоевском, II, сборник статей под ред. А. Л. Бема. Прага, 1933, стр. 17). В подтверждение этой гипотезы можно привести слова "парадоксалиста", который сравнивает себя с "усиленно сознающей мышью", обреченной на прозябание "в мерзком, вонючем подполье" (стр. 104).
В "Записках из подполья" отразились также авторские переживания юношеских лет. Так, описание периода пребывания подпольного героя в учебном заведении (см. стр. 139--140) несомненно навеяно впечатлениями, вынесенными Достоевским из стен Инженерного замка (на этот факт впервые указал А. С. Долинин; см.: Д, Письма, т. IV, стр. 454).
Однако совпадение некоторых деталей в биографии героя и автора, его создавшего, не дает, разумеется, никаких оснований для их отождествления, как это сделал H. H. Страхов, назвавший в известном, полном враждебности к Достоевскому письме, адресованном Л. Н. Толстому, от 28 ноября 1883 г., в числе типов, созданных Достоевским и наиболее похожих на него самого, героя "Записок из подполья". {См.: Толстовский музей, т. II. СПб., 1914, стр. 309; ср.: Л. Гроссман. Путь Достоевского. Л., 1924, стр. 188--192; А. С. Долинин. Достоевский и Суслова. Сб. Достоевский, II, стр. 160; В. Л. Комарович. Мировая гармония Достоевского. "Атеней"2 кн. 1--2, 1924, стр. 121, 130--131.}
Сопоставление "Записок из подполья" со статьями Достоевского 1861--1864 гг. и "Зимними заметками о летних впечатлениях", проделанное А. П. Скафтымовым, со всей очевидностью убеждает в том, что "герой подполья воплощает в себе конечные результаты "оторванности от почвы", как она рисовалась Достоевскому", и потому этот персонаж "не только обличитель, но и обличаемый" (Скафтымов, стр. 102, 103 и 323), не герой, но "антигерой", по выражению самого автора.
Сущность образа подпольного человека впоследствии была вскрыта и Достоевским, который в черновом наброске "Для предисловия" (1875), отвечая критикам, высказавшимся по поводу напечатанных частей "Подростка", писал: "Я горжусь, что впервые вывел настоящего человека русского большинства и впервые разоблачил его уродливую и трагическую сторону. Трагизм состоит в сознании уродливости <...> Только я один вывел трагизм подполья, состоящий в страдании, в самоказни, в сознании лучшего и в невозможности достичь его и, главное, в ярком убеждении этих несчастных, что и все таковы, а стало быть, не стоит и исправляться!" Достоевский утверждал в заключение, что "причина подполья" кроется в "уничтожении веры в общие правила. "Нет ничего святого"" (наст, изд., т. XIV).
"Записки из подполья" -- произведение, открывшее новый этап в развитии таланта его автора. Здесь впервые применен принцип построения образа центрального героя, который впоследствии обусловил своеобразие художественной структуры романов Достоевского. Взаимоотношения "подпольного человека" и окружающей действительности в этой повести является результатом (пользуясь термином Б. М. Энгельгардта) его "идеологического отношения к миру" (Сб. Достоевский, II, стр. 93), а каждая его мысль воспринимается как "реплика незавершенного диалога" и "напряженно живет на границах с чужою мыслью, с чужим сознанием" (см.: Бахтин, стр. 55--56).