Не будучи единомышленником героя, Достоевский наделил рассуждения его такой силой "доказательности", какой впоследствии отличались монологи Раскольникова, Ставрогина и братьев Карамазовых. Этот прием был столь необычен для современников, что даже искушенная в вопросах литературы и хорошо знавшая Достоевского А. П. Суслова не поняла его и, прочитав первую часть "Записок из подполья", писала их автору: "Что ты за скандальную повесть пишешь? <...> мне не нравится, когда ты пишешь цинические вещи. Это к тебе как-то не идет..." (Сб. Достоевский, II, стр. 269).
Неоднократно (и обоснованно) высказывалась мысль, что основным противником, с которым Достоевский полемизирует в "Записках из подполья", является Чернышевский как автор романа "Что делать?". {См.: Н. Л. Бродский. Н. Г. Чернышевский и читатели 60-х годов. "Вестник воспитания", 1914, No 9, стр. 155--179; Ч. Ветринский. Н. Г. Чернышевский. Пгр., 1923, стр. 141--143; В. Комарович. Мировая гармония Достоевского, стр. 124--130.} Созданный Достоевским трагический тип человека с разорванным сознанием, натура которого отвергает доводы разума, не укладывался в рамки этической концепции Чернышевского, основанной на рационалистическом осознании человеком своей "выгоды" как социального, общественного существа. Но важно учесть и то, что "Записки из подполья" были задуманы еще до выхода в свет "Что делать?". Появившийся же в 1863 г. роман Чернышевского мог повлиять на формирование прежнего замысла, уже, очевидно, предполагавшего полемику с теорией "разумного эгоизма", начатую в "Зимних заметках", и подтолкнуть Достоевского к его осуществлению. Автор "Записок из подполья" возражает как Чернышевскому, так и мыслителям, являвшимся его идейными предшественниками и последователями. Достоевский видел в Чернышевском продолжателя неприемлемой для него просветительской концепции человека, основы которой были заложены французскими философами XVIII в., в частности Руссо и Дидро (см.: А. Григорьев. Достоевский и Дидро. РЛ, 1966, No 4, стр. 97--99).
Основной полемический тезис, сформулированный Достоевским еще в "Зимних заметках" и направленный против рационализма и оптимизма просветителей, сводился к следующему: социализм не может быть осуществлен на принципе разумного договора личности и общества по формуле "каждый для всех и все для каждого" потому, что, как утверждал Достоевский, "не хочет жить человек и на этих расчетах <...> Ему всё кажется сдуру, что это острог и что самому по себе лучше, потому -- полная воля" (стр. 81).
Вся первая часть повести, "Подполье", является развитием этого положения. Многие рассуждения "подпольного парадоксалиста" являются полемически заостренными истолкованиями теории "разумного эгоизма". Исследователи обычно учитывали лишь один источник этих рассуждений: они находили параллели им в статьях Чернышевского и его романе "Что делать?". Между тем Достоевский заставлял своего героя спорить и с другими участниками общественно-политической борьбы начала шестидесятых годов, причем -- различных лагерей. В повести есть полемические намеки на суждения В. А. Зайцева, в статьях которого звучало упрощенное, вульгарно-материалистическое истолкование идей Чернышевского и западноевропейских передовых мыслителей 1860-х годов (см. примеч. к стр. 105).
Достоевский отнесся с неодобрением и к антинигилистическому роману А. Ф. Писемского "Взбаламученное море", напечатанному в "Русском вестнике" за 1863 г., о чем можно судить по его письму от 19 ноября 1863 г. к M. M. Достоевскому: "Разбор Чернышевского романа и Писемского произвел бы большой эффект и, главное, подходил бы к делу. Две противоположные идеи, и обеим по носу. Значит, правда". Неудивительно поэтому, что в "Записках из подполья" обнаруживается полемика с публицистикой "Русского вестника". Например, рассуждение героя повести о том, что жизнь человеческую нельзя рассчитать по формуле "дважды два -- четыре" (см. стр. 113, 118--119), направлено против M. H. Каткова, который в одной из статей писал: "Математическая формула таится под явлениями жизни, и она необходима для их уразумения..." Приведя эту цитату в статье "По поводу элегической заметки "Русского вестника"" (1861), Достоевский спрашивал M. H. Каткова: "А вы знаете ее, эту формулу? Что же вы нам ее не откроете, коли знаете?"
Оперируя тезисами и понятиями, близкими в отдельных случаях к философским идеям Канта, Шопенгауэра (см.: Кирпотин, стр. 482--497), Штирнера, {О совпадении многих сторон индивидуалистического мировосприятия "подпольного" человека с идеями книги Макса Штирнера "Единственный и его достояние" (1845) см.: Н. Отверженный (Н. Г. Булычев). Штпрнер и Достоевский. Изд. "Голос труда". М., 1925, стр. 28--38. -- Высказывалась также точка зрения, что аргументы "подпольного" человека о "свободе хотения" близки некоторым положениям, развитым в статьях Н. Н.Страхова (см.: А. С. Долинин. Ф. М. Достоевский и H. H. Страхов. В кн.: Шестидесятые годы, стр. 240).} герой "Записок из подполья" утверждает, что философский материализм просветителей и взгляды представителей утопического социализма, равно как и абсолютный идеализм Гегеля, {Подпольный "парадоксалист" не желает мириться с обоснованной Гегелем объективной закономерностью всего существующего (см.: Кирпотин, стр. 482--494). Для него "все действительное неразумно, все неразумное действительно" (Р. Г. Назиров. Об этической проблематике повести "Записки из подполья". Достоевский и его время, стр. 151).} неизбежно ведут к фатализму и отрицанию свободы воли, которую он ставил превыше всего. "Свое собственное, вольное и свободное хотенье, -- говорил он -- свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже до сумасшествия, -- вот это-то всё и есть та самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к черту" (стр. 113).
Анализируя в "Феноменологии духа" {См.: Гегель. Сочинения. Т. IV. Феноменология духа. М., 1959, стр. 278--289.} образ племянника Рамо -- героя известного романа-диалога Дидро, Гегель высказал мысль, что этот отрицательный персонаж, воплощающий "разорванное" создание своей эпохи, в то же время является носителем иронической диалектики, которая приводит в движение застывшие, рассудочные категории просветительских теорий XVIII в., обнаруживая внутреннюю подвижность и текучесть "добра" и "зла", "разума" и "безумия", относительность этих и других социальных и моральных представлений. То же самое в известной мере, по мысли Г. М. Фридлендера, применимо к герою Достоевского. {Впервые "Записки из подполья" с "Племянником Рамо" сопоставил В. Розанов в своей книге "Легенда о великом инквизиторе Ф. М. Достоевского". (СПб., 1894, стр. 27).} При ироническом, скептическом характере диалектики изображенного Достоевским носителя нового типа "извращенного", "разорванного" сознания (свойственного, в понимании автора, представителям XIX в.) в ней есть не только парадоксальное, но и рациональное начало. Достоевский сознает абстрактность и известную оторванность от жизни всех тех версий просветительской этики, которые основывались на представлении, что общественные интересы выводятся из интересов отдельной личности "головным", отвлеченно-логическим путем. Исторически достигнутый уровень социального и нравственного развития общества при этом не учитывался. Достоевский верно ощущал также абстрактность тех форм утопического социализма его эпохи, в которых будущее человечества изображалось в виде "хрустального дворца", символизирующего некий надысторический "идеал", застывшую, неподвижную картину, близкую идеалистическому гегелевскому представлению о "конце истории". {Зачатки критики с подобной точки зрения социалистических утопий 1840-х годов, в частности идей Фурье, можно обнаружить уже в показаниях Достоевского на следствии по делу петрашевцев (см. наст. изд., т. XVIII).} Однако эта критика утопизма и рационалистической этики приобретает в устах "антигероя" "Записок из подполья" всеотрицающий характер, выливается в проповедь безграничного индивидуализма и скептицизма, отрицающих не только социальные утопии и близкое демократам-шестидесятникам рационалистическое обоснование этики, но и вообще идею активного, творческого преобразования человеком существующей общественной жизни.
Заставляя своего героя в качестве "головного", теоретического тезиса проповедовать доведенную до логического предела программу крайнего индивидуализма, Достоевский наметил уже в первой части "Записок из подполья" и возможный, с его точки зрения, выход из этого состояния. Воображаемый оппонент "подпольного человека" говорит ему: "Вы хвалитесь сознанием, но вы только колеблетесь, потому что хоть ум у вас и работает, но сердце ваше развратом помрачено, а без чистого сердца -- полного, правильного сознания не будет" (стр. 122). Очевидно, в доцензурном варианте эта мысль была развита еще более определенно. По утверждению автора, места, где он "вывел потребность веры и Христа" (см. выше), были запрещены. О том, что имел в виду Достоевский, говоря о "потребности веры и Христа", можно судить по заметкам в записной тетради (1864--1865 гг.), сделанным вскоре после опубликования "Подполья". Упрекая "социалистов-западников" в том, что они, заботясь только о материальном благополучии человека, "дальше брюха не идут", Достоевский писал: "Есть нечто гораздо высшее бога-чрева. Это -- быть властелином и хозяином даже себя самого, своего я, пожертвовать этим я, отдать его -- всем. В этой идее есть нечто неотразимо-прекрасное, сладостное, неизбежное и даже необъяснимое <...> социалист не может себе представить, как можно добровольно отдавать себя за всех, по его -- это безнравственно. А вот за известное вознаграждение -- вот это можно <...> А вся-то штука, вся-то бесконечность христианства над социализмом в том и заключается, что христианин (идеал), всё отдавая, ничего себе сам не требует" (см. наст. изд., т. XIX, "Социализм и христианство").
Второй части "Записок из подполья" -- "По поводу мокрого снега" -- б качестве эпиграфа предпосланы стихи Некрасова "Когда из мрака заблужденья" (1845). Тема этого стихотворения варьируется и в повести, где она подвергается, однако, глубокому переосмыслению, как и темы жорн сандовских повестей 1850-х годов, -- переосмыслению, включающему в себя сочувственное и одновременно полемическое отношение к ним. Конфликт между Лизой -- носительницей "живой жизни", и "мертворожденным" "небывалым общечеловеком", "парадоксалистом" из подполья кончается нравственной победой героини. Ее простая человечность посрамляет героя и обнаруживает в нем черты страдающего и затравленного человека, озлобленность и мстительность которого являются лишь внешней позой, доставляющей ему самому внутренние страдания. В облике этой героини нашли отражение некоторые черты "сильно развитой личности", о которой Достоевский писал еще в "Зимних заметках" (см. стр. 79) и представление о которой в конце 1864 г., т. е. после опубликования "Записок из подполья", дополнилось новыми штрихами" Так, в подстрочном редакционном примечании к статье Н. Соловьева "Теория пользы и выгоды", которое, как есть основания считать, принадлежит Ф.М. Достоевскому (на этот факт впервые указал А. П. Скафтымов; см.: Скафтымов, стр. 333), сказано: "Чем выше будет сознание и самоощущение своего собственного лица, тем выше и наслаждение жертвовать собой и всей своей личностью из любви к человечеству. Здесь человек, пренебрегающий своими правами, возносящийся над ними, принимает какой-то торжественный образ, несравнимо высший образ всесвятного, хотя бы и гуманного кредитора, благоразумно, хотя бы и гуманно, занимающегося всю свою жизнь определением того, что мое и что твое" (Э, 1864, No 11, стр. 13).
Многое из того, что в этой повести только намечено, было развито в последующих романах Достоевского, и в частности в первом из них, в "Преступлении и наказании".