Вышедшая в свет в конце марта 1864 г. первая часть "Записок из подполья>> тотчас же обратила на себя внимание революционно-демократического лагеря. Щедрин включил в свое обозрение "Литературные мелочи" "драматическую быль" -- памфлет "Стрижи". Высмеивая в сатирической форме участников журнала "Эпоха", он под видом "стрижа четвертого, беллетриста унылого" изобразил Ф. М. Достоевского. "Стриж четвертый", излагая содержание своего нового произведения, говорит: "Записки ведутся от имени больного и злого стрижа. Сначала он говорит о разных пустяках: о том, что он больной и злой, о том, что всё на свете коловратно, что у него поясницу ломит, что никто не может определить, будет ли предстоящее лето изобильно грибами, о том, наконец, что всякий человек дрянь и до тех пор не сделается хорошим человеком, покуда не убедится, что он дрянь, и в заключение, разумеется, переходит к настоящему предмету своих размышлений. Своп доказательства он почерпает преимущественно из Фомы Аквинского, но так как он об этом умалчивает, то читателю кажется, что эти мысли принадлежат собственно рассказчику. Затем следует обстановка рассказа. На сцене ни темно, ни светло, а какой-то серенький колорит, живых голосов не слышно, а слышно сипение, живых образов не видно, а кажется, как будто в сумраке рассекают воздух летучие мыши. Это мир не фантастический, но и не живой, а как будто кисельный. Все плачут, и не об чем-нибудь, а просто потому, что у всех очень уж поясницу ломит..." (Салтыков-Щедрин, т. VI, стр. 493).
Пародия Щедрина -- единственный непосредственный отклик на "Записки из подполья". Интерес критики к этой повести пробудился уже после опубликования романа Достоевского "Преступление и наказание" (1866).
H. H. Страхов в названной выше статье "Наша изящная словесность" подчеркивал, что "подпольный человек" "со злобой относится к действительности, к каждому явлению скудной жизни, его окружающей, потому что каждое такое явление его обижает как укор, как обличение его собственной внутренней безжизненности" (ОЗ, 1867, No 2, стр. 555). Отметив исключительность образа "подпольного человека", являвшегося, по терминологии Достоевского, "антигероем", Страхов писал: "Тем не менее нельзя не признать, что такие люди действительно существуют. Но они составляют предел нравственного растления и душевной слабости при сохранении ясности ума и сознания* Чаще же встречаются и легче могут быть признаны читателями явления, не досягающие этого предела, всевозможные переходные формы от истинно живых людей к этому пределу" (там же, стр. 555--556). Заслугу Достоевского критик видел в том, что он, сумев "заглянуть в душу подпольного героя, с такою же проницательностью умеет изображать и всевозможные варьяции этих нравственных шатаний, все виды страданий, порождаемых нравственною неустойчивостью" (там же).
Высокую оценку "Запискам из подполья" дал также Ап. Григорьев. В письме к H. H. Страхову от 18 (30) марта 1869 г. Достоевский вспоминал, что Григорьев похвалил эту повесть и сказал ему: "Ты в этом роде и пиши".
Впоследствии "Записки из подполья" привлекли особое внимание Н. К. Михайловского, посвятившего их разбору специальный раздел в статье "Жестокий талант" (1882). Михайловский считал, что герой этой повести является одним из первых в творчестве Достоевского "мучителей", в натуре которого "каждое проявление жизни осложняется жестокостью" (Михайловский, стр. 195). Упрекнув Достоевского в том, что он не раскрыл причин озлобления "подпольного человека", Михайловский писал: "На этот счет в повести есть только общие фразы, лишенные определенного содержания, вроде того, например, что подпольный человек отвык от "живой жизни" и прилепился к жизни "книжной"" (там же, стр. 191).
Не приняв содержащееся в повести "почвенническое" по своей сущности объяснение жестокости героя, Михайловский приписал Достоевскому стремление оправдать и даже возвеличить "подпольного человека". Критику казалось, что автор "Записок из подполья" развивал тезис, будто "любовь и тиранство растут, цветут и дают плоды рядом, даже переходя друг в друга", и видел в этом проявление "законов природы" (там же, стр. 194--195).
Первые переводы "Записок из подполья" на иностранные языки появились в середине 1880-х годов.
С конца XIX в. постепенно рос интерес к этой повести. Мироощущение "подпольного человека", генетически связанного с "лишними людьми", которые появились на общественно-политической и литературной арене России в 1840--1850-х гг., в то же время заключало в себе ростки позднейшего буржуазного индивидуализма и эгоцентризма. Художественное открытие Достоевского, впервые указавшего на социальную опасность превращения "самостоятельного хотения" личности в "сознательно выбираемый ею принцип поведения", на рубеже XIX и XX вв. получило подтверждение в ницшеанстве, а позднее в некоторых направлениях экзистенциализма. {Об этом см.: Э. Ю. Соловьев. Экзистенциализм и научное познание. Изд. "Высшая школа", М., 1966, стр. 135--138; ср. также Existentialism. from Dostoevsky to Sartre. Ed. by W. Kaufmann, N. Y., 1957.}
"Весь Ф. Нитчше для меня в "Записках из подполья", -- утверждал Горький. -- В этой книге -- ее всё еще не умеют читать -- дано на всю Европу о<бо>снование нигилизма и анархизма. Нитчше грубее Д<остоевского>" (Из архива А. М. Горького. РЛ, 1968, No 2, стр. 21). Борясь с эстетизацией бунта "подпольного человека", Горький, однако, в условиях своего времени не проводил четкого раздела между "анархизмом побежденного", как он определил общественную позицию героя повести (см.: Горький, т. 25, стр. 308), и идейными исканиями самого Достоевского.
Стр. 101. Покиватель. -- Это слово, очевидно, образовано Достоевским от просторечного "киватель"; так назывался человек, который кивает головой, перемигивается или дает скрытно знаки кому-либо (см.: В. И.Даль. Толковый словарь, т. II).