В рабочей тетради среди предварительных набросков к "Преступлению и наказанию" содержатся планы, заметки, а иногда и черновые заготовки к тексту рассказа, получившего уже первоначальное заглавие "Неслыханное приключение пли, вернее сказать: пассаж в Пассаже, состоящий в том, как некий почтенный господин пассажным крокодилом был проглочен живьем и что из этого вышло. Семеном Захожим доставлено" (ЧН 3 ). Записи эти, не имеющие характера связного и последовательного изложения, могли быть сделаны в течение января--начала марта 1865 г., что устанавливается фактом упоминания в автографе журнала "Будильник", издание которого началось с января 1865 г., и цензурным разрешением номера "Эпохи" (13 марта), в котором был напечатан рассказ. Семен Захожов уже упоминался Достоевским среди более ранних записей в этой же тетради как автор "записок" "Об отношениях к женщине" (см. наст. изд., т. XIX).
Замысел "Крокодила" связан с полемическими статьями Достоевского 1863--1864 гг., что убедительно доказывают и черновые материалы.
Исследователи уже отмечали связь этого рассказа со статьей Достоевского "Господин Щедрин, или Раскол в нигилистах" (1864) (см.: Н. Ф. Бельчиков. Чернышевский и Достоевский. (Из истории пародии). "Печать и революция", 1928, No 5, стр. 44--45). Из предварительных планов и набросков ясно, что с самого начала Достоевский предполагал в своем рассказе подвергнуть сатирическому пародированию современные ему периодические издания. Как и в публицистических статьях, в "Крокодиле" "почвенническая" идеология его автора противопоставлена другим литературно-общественным направлениям.
При осмеянии демократической журналистики Достоевский воспользовался материалами полемики между "Современником" и "Русским словом". О ней он уже писал в статье "Раскол в нигилистах". Арестованный в 1862 г., Н. Г. Чернышевский в этой дискуссии участия не принимал, но обе спорящие стороны, каждая по-своему, излагали его идеи {Этапы этой полемики и ее идейные истоки прослежены в статье Б. П. Козьмина "Раскол в нигилистах" (см.: Из истории революционной мысли в России. Изд. АН СССР, М., 1961, стр. 20--67). Ср.: Борщевский, стр. 359--389; Е. Покусаев. Салтыков-Щедрин в шестидесятые годы. Саратов, 1957, стр. 170--177.}. В соответствии с этим в "Крокодиле" начатый ранее спор с Чернышевским перерос в полемику Достоевского с последователями и толкователями философско-эстетических, социально-экономических и исторических воззрений автора "Что делать?" и "Эстетических отношений искусства к действительности".
Создавая фигуру главного героя рассказа, либерального чиновника, проглоченного крокодилом, Достоевский стремился сделать его похожим на "нигилиста" из лагеря "Русского слова", как он был охарактеризован Салтыковым-Щедриным в статьях, направленных против этого журнала. Так, в обозрении "Наша общественная жизнь" в 1-м номере "Современника" за 1864 г. Салтыков-Щедрин утверждал, что "нигилисты суть не что иное, как титулярные советники в нераскаянном виде, а титулярные советники суть раскаявшиеся нигилисты..." (Салтыков-Щедрин, т. VI, стр. 234). В черновых набросках к "Крокодилу" также несколько раз упоминается о том, что проглоченный чиновник боится прослыть нигилистом (стр. 328, 329). После того как он все-таки становится -- под влиянием Зайцева, который его "ломает", нигилистом "поневоле", потому что, с его точки зрения, "всякий нигилист -- нигилист поневоле" (стр. 329), он раскаивается, "распускает нюни. Плачет, малодушничает, просит хоть на половинном окладе" оставить его на службе стр. 328; ср. также стр. 326: "Когда вылез: -- Примут ли на службу? Правда, меня показывали за деньги. Но кто же не показывает теперь себя за деньги?"). В дополнение -- проглоченный чиновник был озабочен, чтобы его пребывание в крокодиле не было расценено как выпад против "министров" пли "каких-нибудь лиц" (стр. 328, 329).
Рассуждения Ивана Матвеевича о "выгоде", об общей пользе, о естественных науках также в большинстве случаев пародируют высказывания по этому же поводу сотрудников "Русского слова" -- Д. И. Писарева, а чаще -- В. А. Зайцева.
Так, Иван Матвеевич говорит: "Я буду распространять естественные пауки" (стр. 326). И в другом месте: "Так и должен делать всякий. Я должен стоять за то, чтоб мне было как можно выгоднее, и если общество сознает о выгоде других экономических отношений, мы и соединимся на равных правах" (стр. 333).
Эти и другие аналогичные рассуждения пародируют высказывания Писарева о необходимости популяризации "европейских идей естествознания и антропологии". В статье "Цветы невинного юмора" (РСл 1 1864, No 2), направленной против Салтыкова-Щедрина, Писарев писал: "Если естествознание обогатит наше общество мыслящими людьми, если наши агрономы, фабриканты и всякого рода капиталисты выучатся мыслить, то эти люди вместе с тем выучатся понимать как свою собственную пользу, так и потребности того мира, который их окружает. Тогда они поймут, что эта польза и эти потребности совершенно сливаются между собою" (Писарев, т. II, стр. 363-- 364).
После того как Иван Матвеевич декларировал общность экономической "выгоды" личности и общества, его друг высказывает сомнение: "Да ведь нужно знать, в чем настоящая выгода?" А если человек "не захочет" принять новые экономические отношения? В ответ на это Иван Матвеевич бросает: "Принудим". И далее между друзьями происходит следующий разговор: "Ты стоишь за принуждение? -- Разумеется. Крепкая и сильная администрация -- 1-е дело. Кто же пойдет сам собою в крепостное рабство?" (стр. 333).
Разговор этот о принудительном навязывании "выгоды" пародирует, как можно думать, следующее место из рецензии Зайцева, напечатанной в No 7 "Русского слова" за 1863 г.: "Народ груб, туп и вследствие этого пассивен <...> Поэтому благоразумие требует, не смущаясь величественным пьедесталом, на который демократы возвели народ, действовать энергически против него, потому что народ <...> не может по неразвитию поступать сообразно с своими выгодами; если сознана необходимость навязывать насильно народу образование, то я не могу понять, почему ложный стыд перед демократическими нелепостями" мешает "признать необходимость насильного дарования ему другого блага <...> -- свободы" (Зайцев, т. I, стр. 96).