Человеческие и литературные интересы Ивана Петровича переплетаются, его вмешательство в чужие жизни и судьбы образует как бы продолжение той программы деятельной филаптропин и социального гуманизма, которыми проникнута первая повесть Ивана Петровича и ее реальный прообраз -- "Бедные люди" самого Достоевского. Жизненное поведение Ивана Петровича во всех случаях, в обеих линиях романа определяется чистейшим, последовательным альтруизмом, братской любовью ко всем обиженным и несчастным, естественным для Ивана Петровича, для самой его "натуры" стремлением служить добру, а не злу, любви, а не насилию и эгоизму. В образе Ивана Петровича Достоевский воплотил собственную гуманистическую программу, которая развивалась им в журнале "Время".
Связь между сюжетными линиями осуществляется также благодаря их параллелизму. Князь Валковский обманывает и бросает дочь Смита, мать Нелли; так же поступает его сын, Алеша, бросивший Наташу ради Кати. Старик Смит проклинает и не хочет простить свою дочь; Ихменев проклинает Наташу, бежавшую из родительского дома к Алеше, и соглашается простить ее, только выслушав рассказ Нелли о судьбе несчастной дочери Смита, ее матери. Жестокому, неумолимому богу протестантизма, карающему богу Библии Достоевский противополагает свое этическое истолкование христианства как религии нравственной стойкости, непримиримости к злу -- и вместе с тем любви, братства и всепрощения.
Ихменев и его семья слушают чтение повести Ивана Петровича (т. е. "Бедных людей") с теми же чувствами, с какими Макар Девушкин читал "Станционного смотрителя". Гуманистический пафос русской литературы, "новое слово", сказанное в ней Пушкиным, для Достоевского времени работы над "Униженными и оскорбленными" -- наивысшее выражение русского народного нравственного идеала. Ориентация на Пушкина в романе дала повод исследователю сблизить Ивана Петровича с Иваном Петровичем Белкиным, признав знаменательным уже самое совпадение их имен; история Наташи в расширенном и усложненном виде повторяет историю героини "Станционного смотрителя". Добровольное бегство из родительского дома, отчаяние отца, его попытки найти управу на обидчика, гнев -- все это развернуто Достоевским в ряде эпизодов, посвященных Ихменеву и его горю, хотя завершается эта линия романа иначе, чем новелла Пушкина. Самсон Вырин спивается и умирает, убежденный в неминуемой гибели дочери. Ихменев, в конце концов простив Наташу, морально исцеляется от своих бед и горестей. {См.: М. С. Альтман. Роман Белкина (Пушкин и Достоевский). "Звезда", 1936, No 9, стр. 195--204; М. С. Альтман. Блудная дочь. "Slavia", 1937, т. XIV, вып. 3, стр. 405--415.}
Ряд интересных параллелей к роману содержит социально-авантюрный роман Е. П. Ковалевского "Петербург днем и ночью" (БдЧт, 4845, NoNo 9--12) -- один из первых опытов оригинального русского романа-фельетона из жизни социальных низов Петербурга, написанный под влиянием "Парижских тайн" Э. Сю и романов Диккенса. Достоевский мог читать этот роман Ковалевского в молодые годы и сохранить в памяти некоторые его детали. Значительное место в романе Ковалевского (как и в других социально-авантюрных романах 1840-х годов) занимает мотив раскрытия тайны происхождения одного из главных его героев Оборвыша; а другой персонаж Ковалевского -- князь -- может с достаточным основанием рассматриваться как отдаленный прообраз Валковского. Фигурирует в романе и художник по фамилии Миллер. В тех же номерах "Библиотеки для чтения", где печатался "Петербург днем и ночью", публиковался русский перевод романа Ж. Санд "Теверино"; поэтому номера эти не могли не привлечь к себе внимания будущего автора "Униженных и оскорбленных".
Значительную роль при разработке философско-этической концепции романа сыграли размышления Достоевского над драматургией молодого Шиллера с характерным для нее противопоставлением распущенности и аморализма аристократии, с одной стороны, нравственной стойкости и высоты бедных людей, с другой (индивидуалистическая философия Франца Моора в "Разбойниках", имеющая ряд точек совпадения с признаниями князя Валковского во время ужина с Иваном Петровичем в ресторане, образы президента фон Вальтера и семейства музыканта Миллера в "Коварстве и любви"; с этой последней драмой роман имеет и ряд сюжетных совпадений). В самом тексте "Униженных и оскорбленных" имя Шиллера как символ возвышенного, но отвлеченного, прекраснодушного отношения к жизни неоднократно всплывает в иронических репликах князя Валковского и Маслобоева, адресованных главному герою. {См. об этом: J. Meier-Graefe. Dostojewski der Dichter. Berlin, 1926, SS. 126--127; Л. M. Розенблюм. Роман Ф. M. Достоевского "Униженные и оскорбленные". В кн.: Ф. М. Достоевский. Униженные и оскорбленные. Гослитиздат, М., 1955, стр. 20--21; Фридлендер, стр. 280--284; Н. Вильмонт. Достоевский и Шиллер. В кн.: Н. Вильмонт. Великие спутники. Изд. "Советский писатель", М., 1966, стр. 50--56.} Другие литературные традиции -- французской литературы XVIII в., Диккенса, Ж. Санд -- подверглись в романе существенному переосмыслению. {О психологическом сродстве образа Ивана Петровича с образами преданных, самоотверженных мужчин, готовых уступить любимую женщину менее достойному сопернику, в романах Ж. Санд см.: Б. Г. Реизов. О западном влиянии в творчестве Достоевского. Изв. Северо-Кавказского унив., 1927, т. 1(XII), стр. 95--104; ср.: РЛ, 1972, No 2, стр. 68--72. Об отзвуках поэтики романов Э. Сю в изображении петербургского "дна" в "Униженных и оскорбленных" см.: В. Кирпотин. Достоевский в шестидесятые годы, стр. 274--278, 308--310. О соотношении образов князя Валковского и его любовницы-графини с образами развращенных аристократов в романах Луве де Кувре, Шодерло де Лакло, маркиза де Сада см.: Р. Г. Hазиров. Трагедийное начало в романе Ф. М. Достоевского "Униженные и оскорбленные". "Филологические науки", 1965, No 4, стр. 35--36.}
Особенно сложна была судьба тех образов европейских литератур, в соотношении с которыми создавался образ Нелли-Елены. Эта героиня Достоевского, при всем своеобразии ее психологического облика, представляет собой свободную вариацию на темы Гете--Диккенса. Нелли Трент из "Лавки древностей" Диккенса и ее предшественница Миньона из "Вильгельма Мейстера" Гете до известной степени определили общие контуры образа Нелли-Елены в "Униженных и оскорбленных". {См.: Т. И. Сильман. Диккенс. Изд. "Художественная литература", М., 1970, стр. 142--145; История русского романа, т. 2. Изд. "Наука", М. -- Л., 1964, стр. 198--199; И. М. Катарский. Диккенс в России. Изд. "Наука", М., 1966, стр. 389--400.} С Миньоной Гете ее сближает порывистость, непосредственность реакций, пылкость чувств, сочетание наивности и недетского жизненного опыта. От Нелли Трент -- ее преданность старику Смиту, ее заботы о нем, терпение, с которым она переносит его суровость. Героиня Достоевского имеет два имени, она и Нелли и Елена, ее жизнь проходит в "русской" и "западной" сферах романа, на водоразделе между ними и в соответствии с переменами ее судьбы она называет себя то своим русским, то "английским" именем.
Литература и жизнь в судьбе Ивана Петровича мешают друг другу, и не только потому, что хлопоты о счастье Наташи и судьбе Нелли отвлекают Ивана Петровича от работы над "большим романом", которым он надеется восстановить свою литературную репутацию, не дают ему сосредоточиться над этой работой, заставляют заниматься "компиляцией" ради заработка. Столкновение с живыми характерами разрушает литературные схемы, под которые Иван Петрович склонен подводить новые жизненные впечатления. Так, увидев впервые старика Смита, Иван Петрович думает, "что старик и собака как-нибудь выкарабкались из какой-нибудь страницы Гофмана, иллюстрированного Гаварни, и разгуливают по белому свету в виде ходячих афишек к изданью" (стр. 171). Дальнейший ход событий романа противоречит этим первым впечатлениям. Иеремия Смит ничем не похож на героев Гофмана, его характер и его судьба если и напоминают, то очень отдаленно и полемически некоторые персонажи Диккенса, а главное, трагедия Смита -- вся по сю сторону, в сфере действительных материальных отношений и корыстных расчетов современного общества.
Основная этико-социальная проблема, над решением которой бьется Иван Петрович, -- это проблема эгоизма. Проблема эта получила принципиально новую разработку для прогрессивной общественной и философской мыслп на Западе в 1840-е годы в этическом учении Фейербаха, а в русской литературе и публицистике у Герцена и Белинского в 1840-е, у Чернышевского и Добролюбова во второй половине 1850-х годов. В этике разумного эгоизма Фейербаха с наибольшей полнотой и отчетливостью выразились революционно-демократические устремления буржуазной демократии в ее борьбе с абсолютистскими дворянскими монархиями (в Германии) и крепостнической монархией в России. Глубокий демократизм и революционная устремленность этики разумного эгоизма, разработанной как учение о воспитании борцов, участников ожидавшегося в России демократического переворота, обусловили ее историческое значение как наиболее последовательного домарксистского материалистического учения. В русской жизни в период общественного подъема конца 1850-х годов учение о разумном эгоизме как органическом слиянии "пользы" и "добра" объективно выполняло демократическую, революционно-воспитательную роль.
Достоевского проблема эгоизма занимала еще в конце 1840-х годов. Этой теме было посвящено еще одно из его выступлений у Петрашевского, произнесенное, вероятно, в связи с критикой анархо-индивидуалистической теории М. Штирнера. {См.: Бельчиков, стр. 167; Н. Отверженный (Н. Г. Булычев). Штирнер и Достоевский. М., 1925.} В "Униженных и оскорбленных" Достоевский возвращается к теме критики индивидуалистического оправдания личности и ее своекорыстных притязаний, вкладывая в уста князя Валковского целую циническую философию жизни, близкую ко взглядам Штирнера.
Штирнерианство князя Валковского для Достоевского -- крайнее выражение эгоизма. Ему в романе противостоит дух любви и братства "униженных и оскорбленных", ненавидящих своих оскорбителей, но в то же время полных любви сострадательной и прощающей по отношению к таким же, как они, униженным и оскорбленным. {О философии Валковского как о своеобразной квинтэссенции буржуазной этики в понимании автора см. в статье Л. М. Розенблюм к отдельному изданию романа: Гослитиздат, М., 1955, стр. 15--16.}