Эгоизм непосредственный, нерассуждающпй представлен в романе Алешей; столь же органический эгоизм, но с элементами рационализма, изображенного иронически, присущ Кате. Столкновение эгоистических страстей, собственные рационалистические схемы, мешающие ему увидеть подлинную жизнь, -- таковы препятствия, которые не может преодолеть Иван Петрович в стремлении помочь Ихменевым, Наташе, Нелли добиться мира и согласия между собой.
Характерной особенностью романа является обилие в нем конкретных, неповторимых примет Петербурга середины XIX в. Каждое из его поворотных событий приурочено к одному из реальных районов города, описанных с почти "физиологической" точностью. Перед нами угрюмый Вознесенский проспект, Шестилавочная улица (где жил еще герой "Двойника"), Литейный, Фонтанка, Шестая линия Васильевского острова с ее небольшими грязными деревянными домиками и т. д. Вся атмосфера романа напоена "петербургским" воздухом. Эта особенность стиля "Униженных и оскорбленных" получила дальнейшее развитие в "Преступлении и наказании", где также "фантастические" события и страсти рождаются среди грубой, "прозаической" обыденщины столичной жизни.
В лице князя Валковского Достоевский создал первый в своем творчестве -- еще во многом несовершенный -- образ героя-"идеолога", развивающего на страницах романа свою -- внешне стройную и законченную -- "философию жизни". Этим образ Валковского подготовил психологически более сложные и совершенные образы Человека из подполья, Раскольникова, Свидригайлова и других героев-"идеологов" Достоевского 1860--1870-х годов. Существенную роль для становления психологического метода романиста сыграла и работа над образами Нелли, Алеши, старика Ихменева, в психологии которых сложно совмещаются противоположные черты, обнажена внутренняя диалектика последних. Так, Нелли одновременно добра и зла, жаждет человеческого участия и ожесточена против людей, Алеша -- наивный, простодушный ребенок и бесхарактерный эгоист, Ихменев обожает свою жену и дочь и в то же время безжалостен к ним.
Роман обозначил собой новую фазу в развитии Достоевского как художника, внимание которого привлекали по преимуществу объективно неразрешимые, трагические противоречия и коллизии тогдашней общественной жизни. Несмотря на бескорыстную самоотверженность и доброту Ивана Петровича, несмотря на стремление Ихменева противопоставить гуманизм и стойкость в страдании, объединяющие "униженных и оскорбленных", эгоизму и равнодушию аристократии и богачей, разъединяющим людей и отчуждающим их друг от друга, роман заканчивается крушением надежды на возможность личного счастья для главных героев, смертью Нелли и Ивана Петровича. Силы общественного зла и разобщения оказываются сильнее "униженных и оскорбленных", которые хотя и могут нравственно восторжествовать над ними, но не способны поколебать их власть в реальной, практической жизни.
Еще во время печатания романа в журнале о нем появились краткие, но положительные отзывы. Чернышевский, приветствовавший в статье "Новые периодические издания" (С, 1861, No 1, стр. 89--90) появление журнала братьев Достоевских, одобрительно отозвался о первых главах романа и особенно выделил из персонажей романа Наташу: "... это соединение гордости и силы в женщине с готовностью переносить от любимого человека жесточайшие оскорбления, одного из которых было бы, кажется, достаточно, чтобы заменить прежнюю любовь презрительной ненавистью, -- это странное соединение в действительности встречается у женщин часто" (Чернышевский, т. VII, стр. 951). Критик "Современника" сочувственно отметил психологическую глубину романа, художественную новизну в разработке нравственных проблем. С полярно противоположных позиций, но тоже положительно оценил эволюцию Достоевского, отразившуюся в его новом романе, Аполлон Григорьев. Отрицательно характеризовавший "сентиментальный натурализм" 1840-х годов, Григорьев нашел, что в "Униженных и оскорбленных" Достоевский сделал решительный шаг к преодолению традиций натуральной школы и гоголевского влияния: "При его жизни (Гоголя, -- ред.) еще это слово раздалось скорбным и притом, в Достоевском, могущественным стоном сентиментального натурализма, стоном болезненным и напряженным, который, может быть, только теперь, в последнем произведении высокодаровитого автора "Двойника", в "Униженных и оскорбленных", переходит в раздумное и глубоко симпатическое слово" (А. Григорьев. Реализм и идеализм в нашей литературе (по поводу нового издания сочинений Писемского и Тургенева). "Светоч", 1861, No 4, отд. III, стр. 11). Об интересе читателей и критики к новому роману Достоевского, кроме частых упоминаний о нем в журналах разных направлений (см.: СО, 1861, No 18, стр. 549) и No 25, стр. 730, РР, 5 ноября, No 89, стр. 573--570), свидетельствуют слова Добролюбова: "... едва ли не его только и читали с удовольствием, чуть ли не о нем только и говорили с полною похвалою" (Добролюбову т. VII, стр. 228).
К оценке романа в целом критика смогла приступить, когда публикация его в журнале была окончена. К этому времени журнал Достоевских включился в общественно-политические и литературные споры 1861 г., заявил о себе как орган "почвенничества" (Фридлендер, стр. 30--33; В. Я. Кирпотин. Достоевский в шестидесятые годы, стр. 73--132), и это закономерно повлияло на оценку романа, который стал рассматриваться как одно из выражений общих идейных позиций журнала "Время".
Для журналов 1860-х годов, сочувственно относившихся к общей позиции почвеннического органа, было характерно утверждение художественных достоинств нового романа Достоевского, безусловного его превосходства над всем ранее им написанным. Так, критик "Сына отечества" полностью принимал то, что считал "главной идеей" романа, -- пафос смирения, любви и всепрощения: "... по этой живости идеи, по тому благотворному влиянию, какое она может иметь на общество, мы и ставим высоко новое произведение г. Достоевского, мы ставим его <...> выше всех других его произведений. Там не так ясна была эта идея, не так понятна, здесь она прямей и откровенней <...> В "Бедных людях" только лишь затрогивались те вопросы, которые здесь раскрылись вполне" (А. Хитро в. "Униженные и оскорбленные". Роман в 4-х частях Ф. М. Достоевского. СО, 1861, No 37, стр. 1091). Столь же высоко названный критик оценил разработанную в романе новую манеру повествования: "Рассказ ведется так, что вы не можете заподозрить автора в какой-нибудь выдумке или сказать, что этого быть не может; напротив, вы видите как будто перед вашими глазами совершающееся, в которой как будто и сами принимаете участие <...> и судьба действующих лиц вас заинтересовывает до того, что вам непременно хочется проследить все дело до конца <...>. В этом отношении "Униженные и оскорбленные" также далеко оставляют за собой все предыдущие произведения того же автора" (там же). В доказательство высокою совершенства нового романа Достоевского А. Хитров в том же номере "Сына отечества" привел рассказ Нелли целиком (СО, 1861, No 37, стр. 1089--1092).
В отличие от рецензента "Сына отечества" ряд критиков либерального и демократического лагеря упрекали автора в искусственности построения и "неестественности" развития действия романа. Тем не менее Г. А. Кушелев-Безбородко (РСл, 1861, No 9, стр. 35--49), не найдя в романе "развития важной социальной идеи", которую обещало "само название", писал: "...несмотря на все <...> неестественные положения, несмотря на то что тотчас же читатель видит ясно, как всё это натянуто, придумано, продолжает читать этот роман и читает, может быть, с увлечением: причина тому единственная -- самый способ рассказа" (там же, стр. 45). II далее критик проницательно указал на отличие художественной манеры Достоевского от большинства его современников: "Ф. Достоевский еще раз нам в этом романе доказал свое несомненное и, можно сказать, неподражаемое искусство рассказывать; у него свой оригинальный рассказ, свой оборот фраз, совершенно своеобразный и полный художественности. Фразы его не так отделаны, не так копотно и тщательно выглажены, как у Гончарова; описания его не так поэтичны, не так полны художественных мелочей, подробностей, которые воскрешают целый мир, целый образ картины, как у Тургенева; обрисовка лиц его не так резко и рельефно очерчена, как у Писемского; но своеобразный слог Ф. Достоевского никак не уступит этим трем писателям. Его рассказ -- но описание, а именно рассказ, замапчивый донельзя" (там же).
Об увлекательности "Униженных и оскорбленных", несмотря на "недостатки" построения романа, писала и Евгения Тур: "... "Униженные и оскорбленные" не выдерживают ни малейшей художественной критики; это произведение преисполнено недостатков, несообразностей, запутанности в содержании и завязке и, несмотря на то, читается с большим удовольствием. Многие страницы написаны с изумительным знанием человеческого сердца, другие с неподдельным чувством, вызывающим еще более сильное чувство из души читателя. Внешний интерес не падает до самой последней строки <...> заманчивой, волшебной сказки г-на Достоевского" (РР, 1861, 5 ноября, No 89, стр. 576). Единственное удачное исключение среди прочих персонажей романа, "недовольно ярко" обрисованных, это, по мнению Е. Тур, князь Валковский -- "самый выпуклый, самый цельный, самый верный жизни и действительности характер" (там же, стр. 574).
Наиболее принципиальную и глубокую оценку в критике 1860-х годов роман Достоевского получил в статье Добролюбова "Забитые люди" (С, 1861, No 9, отд. II, стр. 99--149). Добролюбов поставил перед собой цель подытожить все сделанное Достоевским к этому времени, проследить его творческий путь и определить, в какой мере сбылось предсказание Белинского, сделанное в 1846 г., о том, что Достоевский достигнет "апогея своей славы" тогда, когда забудутся многие таланты, "которых будут противопоставлять ему".