Статья Добролюбова была первым в русской критике глубоким и обстоятельным обзором идейно-художественного развития Достоевского и свидетельствовала о том, что "Современник", несмотря на намечающиеся уже серьезные разногласия с журналом "Время", считает Достоевского одним из замечательнейших деятелей нашей литературы.
Добролюбов вслед за Белинским отводит самое почетное место Достоевскому в "гуманическом" направлении литературы 1840-х годов, имея в виду социалистические идеи, разделявшиеся молодым Достоевским: "В забитом, потерянном, обезличенном человеке он отыскивает и показывает нам живые, никогда не заглушимые стремления и потребности человеческой природы, вынимает в самой глубине души запрятанный протест личности против внешнего, насильственного давления и представляет его на наш суд и сочувствие" (Добролюбов, т. VII, стр. 248). Добролюбов положительно оценил и разработку характеров некоторых персонажей: "В романе очень много живых, хорошо отделанных частностей, герой романа хотя и метит в мелодраму, но по местам выходит недурен, характер маленькой Нелли обрисован положительно хорошо, очень живо и натурально очеркнут также и характер старика Ихменева" (там же, стр. 230). Образ Ивана Петровича критик считает художественной неудачей: "Перед нами просто автор, неловко взявший известную форму рассказа, не подумав о том, какие она на него налагает обязанности. Оттого тон рассказа решительно фальшивый, сочиненный; и сам рассказчик, который, по сущности дела, должен бы быть действующим лицом, является нам чем-то вроде наперсника старинных трагедий" (там же, стр. 232). Добролюбову представляется неправдоподобной и психологически не мотивированной любовь Наташи к Алеше; осуждает критик и то, что "во всем романе действующие лица говорят, как автор; они употребляют его любимые слова, его обороты; у них такой же склад фразы" (там же, стр. 236). То, что Добролюбов считал "невыдержанностью" характеров в "Униженных и оскорбленных", имело принципиальный характер: вместо привычного уже для реализма Гоголя и писателей натуральной школы 1840--1850-х годов по преимуществу социального обоснования характеров Достоевский применил в "Униженных и оскорбленных" новую для себя и для литературы своего времени идеологическую мотивировку психологии героев, поведения персонажей. Именно поэтому образ князя Валковского, в основе которого лежит идея эгоизма, Добролюбов осудил, так как не находил в романе необходимого, с его точки зрения, художественного объяснения: "Как и что сделало князя таким, как он есть? Что его занимает и волнует серьезно? Чего он боится и чему, наконец, верит? А если ничему не верит, если у него душа совсем вынута, то каким образом и при каких посредствах произошел этот любопытный процесс?.. Мы знаем, например, как Чичиков и Плюшкин дошли до своего настоящего характера, даже знаем отчасти, как обленился Илья Ильич Обломов" (там же, стр. 235--236). Новая система мотивировок, примененная Достоевским в "Униженных и оскорбленных", еще не была разработана писателем с достаточной убедительностью. Поэтому критикам "Униженных и оскорбленных" художественное открытие Достоевского могло показаться лишь неоправданным отступлением от его прежней художественной манеры отходом от принципов "гуманического направления".
В фельетонности и книжности упрекали "Униженных и оскорбленных" и самые близкие Достоевскому критики -- сотрудники "Времени". В письме к H. H. Страхову от 12 августа 1861 г., которое несомненно было обращено ко всей редакции журнала, Аполлон Григорьев писал: "Что за смесь удивительной силы чувства и детских нелепостей роман Достоевского? Что за безобразие и фальшь -- беседа с князем в ресторане (князь -- это просто книжка!). Что за детство, т. е. детское сочинение, княжна Катя и Алеша! Сколько резонерства в Наташе и какая глубина создания Нелли! Вообще, что за мощь всего мечтательного и исключительного и что за незнание жизни!" (А. А. Григорьев. Материалы для биографии. Под ред. В. Княжнина. Пгр., 1917, стр. 274). В этой оценке Григорьева, первоначально приветствовавшего идеологический пафос "Униженных и оскорбленных", как бы сконцентрировались все те упреки, с которыми обращались к романисту критики самых разных направлений.
Появление в журнале "Эпоха" в тексте "Воспоминаний об Аполлоне Александровиче Григорьеве" H. H. Страхова выдержки из письма Григорьева Страхову, где говорилось, что редакции "Времени" следовало "не загонять, как почтовую лошадь, высокое дарование Ф. Достоевского, а холить, беречь его и удерживать от фельетонной деятельности" (1864, JV" 9, стр. 9), дало повод писателю через три года после выхода романа высказать свое мнение об "Униженных и оскорбленных". В специальном примечании к этому месту статьи H. H. Страхова Достоевский солидаризовался с оценкой "Униженных и оскорбленных" как романа-фельетона: "В этом письме Григорьева, очевидно, говорится о романе моем "Униженные и оскорбленные" <...> Если я написал фельетонный роман (в чем сознаюсь совершенно), то виноват в этом я, и один только я. Так я писал и всю мою жизнь, так написал всё, что издано мною, кроме повести "Бедные люди" и некоторых глав из "Мертвого дома"<...> Совершенно сознаюсь, что в моем романе выставлено много кукол, а не людей, что в нем ходячие книжки, а не лица, принявшие художественную форму (на что требовалось действительно время и выноска идей в уме и в душе). В то время, как я писал, я, разумеется, в жару работы этого не сознавал, а только разве предчувствовал <...> Вышло произведение дикое, но в нем есть с полсотни страниц, которыми я горжусь. Произведение это обратило, впрочем, на себя некоторое внимание публики" (см. наст. изд., т. XIX).
Из приведенных слов Достоевского видно, что он не отвергал указания на сходство построения и повествовательной манеры "Униженных и оскорбленных" с построением "фельетонного романа", т. е. с техникой, композицией и сюжетосложением романа-фельетона, печатавшегося на газетных столбцах и разрабатывавшегося во французской литературе 1840-х годов по преимуществу писателями, разделявшими критические и филантропические идеи утопического социализма. Но в отличие от своих критиков, подходивших к оценке "фельетонного романа" с позиций традиционной романтической эстетики и упрекавших его за обращение к этому "низкому", с их точки зрения, виду романа, Достоевский признавал жанр романа-фельетона закономерным явлением современной реалистической литературы и стремился насытить его глубоким психологическим, нравственным и социальным содержанием (см.: Фридлендер, стр. 126--132).
Статья Добролюбова вызвала ответное полемическое выступление во враждебной "Современнику" "Библиотеке для чтения" (1862, NoNo 1 и 2. Статья "Небывалые люди" за подписью З-н (Е. Ф. Зарин)). В статье Зарина, написанной после смерти Добролюбова и проникнутой стремлением всячески приуменьшить общественное значение деятельности критика, роману Достоевского уделено меньше половины ее общего объема. Зарин считает, что Достоевский написал свой роман, соблазнившись успехом повести Авдеева "Подводный камень" (1860), и что весь смысл романа сводится к женскому вопросу: "В намерении нашего романиста было -- сделаться адвокатом самостоятельности (émancipation) женщин, хотя в действительности он исполнил роль совершенно противоположную" (БдЧт, 1862, No 1, стр. 48).
Самую проблему эмансипация женщины Зарин считает злонамеренной выдумкой и находит, что основная линия романа -- история любви Наташи Ихменевой к Алеше Валковскому -- невозможна в действительности, неестественна по своему литературному выполнению.
Характерно, что Зарин, при всей своей откровенной ненависти к Добролюбову, повторяет некоторые его суждения о романе. В статье Добролюбова содержалось так много верных и обоснованных оценок "Униженных и оскорбленных", что вся позднейшая русская критика, когда высказывалась о романе Достоевского, неизбежно вспоминала статью Добролюбова, а самое название ее "Забитые люди" стало нарицательным обозначением для персонажей Достоевского вообще.
О. Ф. Миллер, историк литературы и критик, близкий по своим взглядам к почвенничеству и лично общавшийся с Достоевским, присоединяется к Добролюбову в оценке "Униженных и оскорбленных": "Недостатки этого романа, которых действительно много, -- неестественность постоянной любви Наташи к этому отвратительному барчонку-вертопраху -- плаксе Алеше, неестественность потакательства им обоим Ивана Петровича, отсутствие разнообразия в языке действующих лиц, оказывающемся как бы сплошь языком самого автора, -- всё это указано Добролюбовым" (О. Миллер. Русская литература после Гоголя (за исключением драматической). Публичные лекции. СПб., 1874, стр. 45). Все эти недостатки романа, по его мнению, искупаются образом "маленькой Нелли", в котором он видит не "забитость", а способность к сопротивлению, столь редкую у персонажей ранних произведений Достоевского (там же, стр. 45--47).
Через двадцать лет после появления статьи Добролюбова критик журнала "Дело" озаглавил свою статью о "Братьях Карамазовых" как напоминание о ней: "Новые типы "Забитых людей"". В этой статье содержится указание на большой читательский успех "Униженных и оскорбленных": "Ими буквально зачитывались, заурядная публика приветствовала автора восторженными рукоплесканиями; критика в лице своего гениальнейшего и авторитетнейшего представителя, в лице Добролюбова (посвятившего одну из самых лучших и блестящих своих статей, "Забитые люди", роману "Униженные и оскорбленные"), отнеслась к нему (Достоевскому, -- ред.) в высшей степени сочувственно и еще более упрочила за ним лестную репутацию, которую создал ему Белинский" ("Дело", 1881, No 2, отд. II, стр. 8--9).