"Любезный брат Федор Михайлович! Посылаю Вам 50 руб<лей> сереб<ром> и вместо заносчивости и грубости, коими наполняются Ваши письма, прилагаю два исчисления: 1-е на серебро за прошедший год, 2-е на ассигнац<ии> текущего года по теперешнее число; а в заключение вывод, сколько кто из вас получил доходов. Здесь сами увидите, что Вам переслано больше других, Андрею очень мало, а Николе вовсе ничего. Уважительной причиной могла быть экипировка по выходе из училища, первое обзаведение на первый год; а дальше нет уже никакого права одному брату пользоваться больше другого, не упоминая еще о сестрах. Достояние родительское приносит, как видно по опыту 3-х лет, от 4 т<ысяч> р<ублей> ас<сигнациями> с чем-нибудь или без чего-нибудь -- зависит от урожая и цен на продукт. Из этого нужно уделить на взнос опек<унскому> сов<ету>, на уплату частного долгу г-ну Маркусу, которому следует 1 т<ысяча> р<ублей> капит<ала>, стало быть, каждому из братьев считается до 700--800, а в хороший год до 1000 руб<лей> ас<сигнациями> -- вот ваш основной капитал.
Продать следующую Вам часть наследства, кроме того прискорбия, что сын слишком мало дорожит трудами и заботами родителей и что стоило им ценой жизни сбыть на другой год выхода из школы и сбыть бог знает для чего, не было возможным, потому что Вам едва минуло совершеннолетие. Невозможно и теперь, потому что имение состоит в залоге опекунского сов<ета>, не оплачен еще частный долг и что другие сонаследники малолетние. Хотя бы, наконец, длинным процессом представлений через дворянскую опеку, гражданскую палату и сенат возможно было получить в пользу других участников в наследстве разрешение на выдел Вам части деньгами, то затруднение останется одинаковым; то есть недостанет Вам выдать деньги вдруг, а частями Вы и теперь их получаете в том излишке, какой перебираете против других братьев и который им возвратить обязаны при расчете. Эта причина будет существовать не только нравственным, но и официальным препятствием передать в чужие руки.
Не хотелось мне высказывать Вам этой истины, потому что Вы сами ее довольно понимаете и даже потому, что легче предполагать неосновательность в молодости, нежели холодный эгоизм и равнодушие к памяти родительской и семейству.
Вы едва почувствовали на плечах эполеты, довольно часто в письмах своих упоминали два слова: наследство и свои долги; я молчал, относя это к фантазии юношеской, твердо зная, что опыт, лета, поверка отношений общественных и частных лучше Вам истолкуют; но теперь хочу упомянуть, что первое слишком миниатюрно: сердиться и сетовать на это нельзя, ибо не от нас зависит, и много есть на свете людей, и того не имеющих. И по размеру расходов Ваших едва ли станет на год; а дальше что? Последние, кроме границ юридических, имеют еще и нравственные -- нисколько не сомневаюсь, что Вы их пренебрегли и не были бы согласны со мной в том, что превзойти размер возможности уплаты есть посягательство на чужую собственность. Не вина наша, что мы родились не миллионерами; но наша вина будет в том, если не воспользоваться средствами от бога и положением, благодетельного начальства представленными. Не Вы первый, а много, очень много людей, начинающих свое поприще по известным чистым, светлым и всегда отрадным правилам труда, прилежания и терпения, со способностями ума, коими одарил Вас господь, с хорошим образованием, которое получили в заведении отличном,-- Вам ли оставаться при софизмах портических, в отвлеченной лени и неге шекспировских мечтаний? На что они, что в них вещественного, кроме распаленного, раздутого, распухлого -- преувеличенного, но пузырного образа? Тогда как в вещественности Вам указан и открыт путь чести, труда уважительного, пользы общественной не в рабских подражаниях чужому видению, но в произведениях собственного ума и знания, коими украсили его работою стольких лет.
Если Вам доступен еще совет родства и дружбы, то послушайтесь, любезный брат! Оставьте излишнюю мечтательность и обратитесь к реальному добру, которого бог весть почему избегаете; примитесь за службу с тем убеждением, которому поверите по опыту, что сколь бы ни велики были наши способности, всё нужно еще при них некоторое покорство общественному мнению, особенно мнению старших, они больше и дольше нашего прожили, больше нашего видели и испытали. Не только нет Вам благословения сердечного (если Вы когда-нибудь поставите оное в цену) выходить из службы, но даже убеждаю Вас самих иокать командировки -- чем дальше, тем лучше. Вы там поверите жизнь человеческую с различных ее фазов, тогда как теперь -- знакомы только односторонне со школьной лавки -- да книжных мечтаний? Офицеру в военном мундире нельзя останавливаться приготовлениями мягких пуховиков и луколловой кухни. Почтовая кибитка, бурка и кусок битой говядины, приготовленной денщиком, всегда найдется за прогоны и царское жалованье. Зато сколько приятных ощущений при удачном исполнении своего долга; сколько отрады во внимании начальников, в любви и уважении товарищей, а далее награда, заслуженная трудом своим путем прямым, благородным. Вот брат! настоящая поэзия жизни и сердечное желание Вам преданного
П. Карепина" (стр. 449--450).
2 Комическую черту П. А. Карепина -- "озлобление на Шекспира" отметил Достоевский и в письме к брату (см. письмо 48), а позднее наделил ею в "Дядюшкином сне" "первую даму в Мордасове" Марью Александровну (см. наст. изд., т. II, стр. 307, 516).
3 Достоевский имеет в виду апологию ростовщичества в трактате "Защита процентов с капитала" ("Défence de l'usure") английского публициста и философа права И. Бентама. В недавно переведенном Достоевским романе Бальзака "Евгения Гранде" идеи Бентама популяризирует председатель (в переводе Достоевского -- "президент") суда Де Бонфон: "Всякое дело товар, у которого своя цена. Так определяет Иеремия Бентам, говоря о ростовщиках. Знаменитый публицист доказал, что предрассудок, преследующий ростовщиков,-- сущий вздор" (РиП, 1844, No 7, стр. 51). Папаше Гранде понравилось определение Бентама.
4 Письмо П. А. Карепина И. Г. Кривопишину неизвестно.
5 Имеется в виду герой гоголевской "Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем".