И действительно, литературный фельетон во "Времени" имеет мало общего с фельетонами "Статского советника Салатушки", "Никиты Безрылова" (псевдонимы Писемского). Сочувственное отношение автора "Письма постороннего критика" к литературной деятельности И. И. Панаева трудно согласовать с грубыми личными выпадами, содержащимися в фельетоне "Мнения, чувства и воззрения статского советника Салатушки": "... сегодня же я пробегал литературные воспоминания г-на Панаева. Этот писатель должен быть чрезвычайно свободомыслящий человек. Он, я думаю, способен все на свете написать про всякого, кто только имел неосторожность пускать его к себе в дом. Интересно знать: опишет ли он в этих воспоминаниях тот краеугольный камень, на котором основалась его замечательная в высшей степени дружба с г-ном Некрасовым, так что теперь дружба Греча с Булгариным теряет уже всю свою прелесть. Не знаю, все ли он опишет, а ведь если умолчит что-нибудь, так, пожалуй, явится и дополнение. Интересно тогда будет читать: я ужасно люблю такого рода схватки" (БдЧт, 1861, No 2, стр. 4).
Писемский в конце 1860 г. стал редактором "Библиотеки для чтения". Нелогично было бы предположить, что он, скрывшись за псевдонимом "посторонний критик", избрал новый журнал "Время" трибуной для нападок на собственный. "Библиотека для чтения" упоминается критиком вкупе с "Отечественными записками" в одном общем ироническом контексте: "Нет ничего нелепее и вместе смешнее этих криков о скандалах, особенно если взять в соображение, что их испускают "Отеч<ествепные> зап<иски>" и "Библиотека для чтения"" (стр. 131). Объявление "Библиотеки для чтения" о подписке на 1861 г. "посторонний критик" относит к разряду несомненных литературных скандалов. Задевается непосредственно и новый редактор: "Разве не скандал говорить о своей собственной драме как о счастливом приобретении для журнала? Нам посчастливилось, говорит г-н Писемский в своем объявлении, да еще подписывается под ним, -- посчастливилось совокупить три лучшие произведения русской литературы за 60-й год, и в том числе называет свою драму" (стр. 132). Таким образом, можно с полной уверенностью утверждать, что статья Писемскому не принадлежит.
"Письму постороннего критика" редакция "Времени" несомненно придавала большое значение. В сущности, это полемическое дополнение к программе журнала, изложенной в объявлении о подписке. Статье в качестве эпиграфа предпосланы слова из объявления о намерении "Времени" вести серьезную и беспристрастную полемику ("без всякой уклончивости"), невзирая на лица и авторитеты ("останавливать внимание на резко выдающихся фактах как положительных, так и отрицательных, <...> где бы они ни являлись"). Это как бы девиз журнала. В первых номерах "Времени" полемические статьи печатались рядом с другими ("серьезными") в одном общем критико-литературном отделе. Впоследствии, когда полемика разрослась, они были выделены в отдел "Смесь". Это констатировалось в редакционной заметке "Противоречия и увлечения "Времени"" (см. выше, стр. 160).
"Письмо постороннего критика" -- первое из серии полемических (преимущественно) писем в редакцию или к редакторам "Времени", чаще всего подписанных псевдонимами. Жанр полемических писем был весьма распространен в журналах и газетах 1860-х годов. Но "Время", пожалуй, особенно часто прибегало к нему, что вызвало даже особую ироническую реплику М. А. Антоновича: "Многие критические статьи появляются в форме писем в редакцию то с Васильевского острова, то от "ненужных" людей, то от каких-то "посторонних" критиков. Редакция, видимо, не желает печатать их прямо от своего пмени и старается свалить с себя ответственность за их излишнюю дичь, она делает осторожные и глухие замечания, что мы-де "во многом не сходимся с неизвестным нам автором"" (С, 1862, No 4, стр. 273).
"Посторонних критиков" во множественном числе в журнале "Время" не было; существовал только один "посторонний критик", чьи суждения в отличие от полемических писем H. H. Страхова и А. А. Григорьева редакция никак не корректирует примечаниями. Но в то же время в тексте "Письма" есть ясное указание на замысел серии полемических писем от лица "постороннего критика": "Повторяю, скандалы, по моему мнению, не в стишках и не в фельетонах <...> Когда-нибудь я поговорю подробнее о них, а теперь и без того письмо мое вышло слишком длинно" (стр. 145). "Подробнее" о скандалах "в статьях серьезных и в журналах важных" будет писать Ф. М. Достоевский -- в цикле "Ряд статей о русской литературе" и в полемических ответах "Русскому вестнику" Каткова. Полемические же "письма" в редакцию от "постороннего критика" перейдут главным образом к H. H. Страхову, который, парируя язвительные упреки Антоновича, приводит число своих писем (семь). {В статье "Нечто об "опальном журнале"" (Вр, 1862, No 5).}
"Письмо постороннего критика" -- "антикритика" на редакционное послесловие к статье, видимо П. И. Вейнберга (под псевдонимом "Непризнанный поэт"), "Литература скандалов", опубликованной в октябрьской книжке "Отечественных записок" за 1860 г. Автор письма обращается в преамбуле с дружеским наставлением к молодой, но самоуверенной редакции "Времени". В дальнейшем почти вся статья -- гневная инвектива против редакции "Отечественных записок": именно к ней и к Краевскому лично направлены вопросы, обличения, ирония автора.
"Письмо" насквозь пародийно и полемично. Искусно обыгрывая главные литературные сенсации ("скандалы") минувшего года, "посторонний критик" демонстрирует осведомленность в закулисной жизни литературно-журнального мира. Заинтересованно читает он объявления о подписке на журналы и газеты, словно собирается начать собственное литературное дело и обдумывает будущую программу. Образ и "автобиография" "постороннего критика" -- явная мистификация, прием литературной маски. Автор письма настойчиво и пространно (каламбуря) говорит о своей непричастности к литературному миру; он "совершенно посторонний" человек, не знающий даже имени и отчества Каткова. Отсюда -- декларируемая критиком беспристрастность его позиции. Сообщает "посторонний критик" и о своем преклонном возрасте, старческих недугах: "... мне уже немало лет", "я старик, совсем старик, у меня и ноги уж не ходят, и потому я не принадлежу к вашему поколению" {Достоевский в анонимной полемической статье ""Свисток" и "Русский вестник"" предпочитает "помолодеть" и соответственно высказывает "слишком молодые" мысли: "Но не знаю почему, может вследствие молодых моих лет, мне кажется, что можно взаимно обозревать друг друга и остаться честным и добросовестным", "Не смею решать (я слишком молод)..." (см. наст. изд., т. XIX, стр. 107). Так уместнее и логичнее говорить о "старческих" идеалах M. H. Каткова.} (стр. 129, 136). Почтенный возраст критика -- черта пародирующая, задевающая "Непризнанного поэта" -- "старика", отечески увещевающего "Нового поэта": "Ах, как давно это было! Двадцать последних лет вашей деятельности вы включили в пять томов, лежащих предо мной; предыдущие годы вами забыты; но я старик, все это до сих пор живо помню. Я сорок лет пишу, и меня никто не знает" ( ОЗ, 1860, No 10, стр. 31). До знакомства с произведениями Панаева "Непризнанный поэт" подражал Шаликову (там же).
"Посторонний критик" не имеет никаких знакомств в литературном мире, да и далек вообще от столичной жизни; он провинциал, обитатель какого-то отдаленного медвежьего угла -- из "захолустья". Автор письма считает нужным сообщить сведения и о своем "социальном" положении. Он -- помещик: "У меня есть сосед по имению..." И этот автобиографический факт, по всей видимости, пародиен. Он задевает А. В. Дружинина -- автора фельетонов "Письма иногороднего подписчика". Достоевский дважды упоминает Дружинина как автора "Писем иногороднего подписчика": в "Селе Степанчикове и его обитателях" и в эпилоге "Униженных и оскорбленных", иронически называя его "переписчиком" и каламбуря по поводу неудачной литературной маски, так восхитившей Анфису Петровну и Фому Опискина (фамилия которого, возможно, возникла в дополнение к "подписчику-переписчику", см. наст. изд., т. III, стр. 70). Фома иллюстрирует далее пустословие переписчика в манере, выявляющей иронию Достоевского: "Помните, например, он объявляет в литературной статье, что у него есть свои поместья? <...> Ну, скажите ради здравого смысла: для чего мне, читателю, знать, что у него есть поместья? Есть -- так поздравляю вас с этим! Но как мило, как это шутливо описано" (там же). Дружинин в "Письмах иногороднего подписчика" выводит некоего соседа-помещика, неудавшегося литератора, с которым ведет долгие поэтические беседы, прерываемые только обильными обедами и охотничьими забавами. "У меня есть один сосед, -- уведомляет читателя Дружинин в первом письме, -- очень умный помещик, который не находит довольно трогательных слов, оплакивая положение русской музы, -- так он выражается" (Дружинин, т. VI, стр. 21). В письме третьем Дружинин дает помещику ("просвещенному читателю") более детальную характеристику, знакомя и с его неудачной литературной карьерой (там же, стр. 49). "Посторонний критик" также имеет своего соседа -- "просвещенного читателя" и, как "иногородний подписчик", объясняет свою начитанность и осведомленность в литературных делах провинциальным уединением: "А читаю <...> я очень прилежно, потому что в моем уединении мне и делать больше нечего" {Дружинин красноречиво живописует преимущества чтения в глуши утверждая, что "в Петербурге-то именно и не умеют читать", создает небольшой трактат о "науке чтения" (Дружинин, т. VI, стр. 9--12).} (стр. 129).
В конце "Письма постороннего критика" указаны место жительства автора и дата: "Ноября 28 дня 1860 г. Сельцо Синие Горки". "Сельцо", видимо, вымышленное -- по ассоциации с Крутогорском, Черноборском ("Губернские очерки" Салтыкова-Щедрина), Красногорском ("Село Степанчиково и его обитатели"). Датировка письма сознательно условна. "Посторонний критик" упоминает письмо II. Перейры редакции "С.-Петербургских ведомостей", опубликованное 13 декабря 1860 г. Дата цензурного разрешения январского номера "Времени" -- 1 декабря 1860 г., объявление о выходе -- 8 января 1861 г. Очевидно, что "Письмо постороннего критика" было срочно включено в уже составленную книжку, и создавалось оно или во второй половине декабря, или даже в первых числах января нового года. "Письмо постороннего критика" и "Петербургские сновидения в стихах и прозе" -- самые поздние из статей, вошедших в январский номер журнала. {В "Петербургских сновидениях" упоминается в стихах Минаева статья Н. Воскобойникова "Перестаньте бить и драться, гг-да литераторы" (СПбВед, 1860, 30 ноября, No 261). В прозаическом тексте Достоевского цитируется фельетон Нового поэта из декабрьского номера "Современника", объявление о выходе которого датируется 30 декабря 1860 г. (об этом см. наст. изд., т. XIX, стр. 267).}
Обе статьи были сочинены "наскоро" и, возможно, почти одновременно, одним автором. Оба фельетона как бы взаимно дополняют и корректируют друг друга, развивая одни и те же темы. "Два слова о Новом поэте" в "Петербургских сновидениях" невольно разрастаются, угрожая другим событиям и лицам, которых непременно должен коснуться фельетонист (впрочем, так и не коснулся традиционных фельетонных тем), прерывающий лирические излияния: "Но довольно о Новом поэте. Меня еще, пожалуй, обвинят в пристрастии". Увлекся автор и другой литературной знаменитостью -- Краевским; вновь ему пришлось прибегнуть к самообузданию: "Но, боже мой, куда я увлекся! Я всё забываю, что я фельетонист <...> Надобно писать о новостях, а я пишу об "Энциклопедическом лексиконе"" (см. наст. изд., т. XIX, стр. 80, 83). В "Письме постороннего критика" обе названные знаменитости на первом плане, причем здесь подхватываются мотивы из первого фельетона, хотя и с некоторым изменением акцентов.