"Посторонний критик" почти не останавливается на тех фактах, которые уже были подробно освещены в "Петербургских сновидениях"; там Достоевский уделил много внимания участию Краевского в "Энциклопедическом лексиконе", припоминая Бекона и Шекспира. "Посторонний критик" говорит о лексиконе между прочим, перечисляя многочисленные "должности" Краевского: "... я знаю из разных печатных статеек, что вас всюду выбирают на почетные места: вы <...> главный редактор Энциклопедического лексикона..." (стр. 136).
Объявление "Отечественных записок" на 1861 г. Достоевский и "посторонний критик" считают самым крупным литературным скандалом минувшего года. Самое "скандальное" в этом объявлении -- оценка критической деятельности Белинского и извещение о том, что с нового года отделом критики будут руководить Дудышкин и Краевский. В "Петербургских сновидениях" об объявлении говорится: "Это объявление произвело некоторый говор <...> меня даже просили уведомить публику, что объявление о будущих критиках г-на Краевского должно считать самым важным и самым назойливым литературным скандалом за весь прошлый год" (см. наст. изд.. т. XIX, стр. 81). В "Письме постороннего критика" читаем: "Разве не скандал само объявление об издании "Отеч<ественных> зап<исок>" в будущем году? Утверждать, что после Белинского началась только серьезная критика и оценка наших писателей, между тем как вся-то эта критика вплоть до 54 года занималась весьма важными спорами о том, в каком году родился такой-то писатель и в каком месяце получил он такую-то награду, -- утверждать это, по-моему, скандал" (стр. 131-132). {Достоевский подробнее остановится на объявлении "Отечественных записок" в статье "Г-н -- бов и вопрос об искусстве"; "посторонний критик" предварил во многом реплики и аргументы, содержащиеся в ней (см. наст. изд., т. XVIII, стр. 70--71).}
В "Письме постороннего критика" приводится много фактов, которые помогают ниспровергнуть авторитет А. А. Краевского. Той же цели служат ядовитые намеки, понятные и Краевскому и литературной общественности; особенно больно должен был задеть Краевского намек, настойчиво повторенный критиком: "Мне приходит теперь на мысль, милостивый государь, что если когда-нибудь появится в печати, например, переписка покойного Белинского с его московскими друзьями, -- что ж? и она будет скандалом в нашей литературе? <...> Неужели ж, повторяю, эта переписка будет тем родом литературы, "в котором играет главную роль лицо, а не идея, факт, а не творческое создание", как начинают "Отечественные записки" свое строгое слово?" (стр. 132--133). Несомненно, речь идет о письмах Белинского 1840-х гг. к Боткину и Герцену с отрицательными отзывами о Краевском в период разрыва критика с "Отечественными записками". К моменту появления статьи во "Времени" кое-что из настойчиво упоминаемых "посторонним критиком" писем уже появилось в печати. Герцен с купюрами опубликовал в "Полярной звезде" (1859, кн. V, стр. 199--213) 8 писем Белинского к нему за 1846 г. {Письма были сопровождены примечанием: "Я должен предупредить, что я счел необходимым очень многое из писем Белинского <...> не печатать" (стр. 199). Герцен выпустил все о Краевском, -- а о нем Белинский писал много и резко, -- но оставил слова критика о решении уйти из "Отечественных записок" и о Достоевском, на которого возлагал надежды, планируя альманах в пику Краевскому. Достоевский легко мог догадаться, что именно выпустил Герцен.}
В полемической заметке критика "Русского слова", скрывшегося за псевдонимом "Р" (Благосветлов Г. Е.), был приведен отрывок из письма Белинского к Боткину от 4--8 ноября 1847 г. {Критик "Р" называет письмо "известным" -- разумеется, литературным кругам Москвы и Петербурга.} с необходимыми саркастическими пояснениями в скобках: "Подобные условия (с одним журналом) были бы дороги каждому, а тем более мне, человеку больному, не выходящему из опасного положения, утомленному, измученному, усталому повторять вечно одно и то же. А у него (то есть у редактора-эксплуататора другого журнала) я писал даже об азбуках, песенниках, гадательных книжках, поздравительных стихах швейцаров клубов (право!), о клопах, наконец, о немецких книгах, в которых я не умел перевести даже заглавия; писал об архитектуре, о которой я столько же знаю, сколько об искусстве плести кружева. Он меня сделал не только чернорабочим, водовозного лошадью, но и шарлатаном, который судит о том, в чем не смыслит ни малейшего толку <...> Он (тот же редактор-эксплуататор) человек без души, без сердца, вампир, готовый высосать кровь из бедного работника, вогнать его в чахотку и хладнокровно рассчитывать на работу его последних дней, потом, при расчете, обсчитать и гроша медного не накинуть ему на сосновый гроб" (РСл, 1859, No 11, стр. 136).
Критик, вспоминая старую полемику "Отечественных записок" с "Северной пчелой" 1840-х годов, цитирует журнальную заметку тех лет и говорит о "смешных, жалких и чересчур недобросовестных выходках" газеты Булгарина. {В статьях Достоевского 1860-х годов Булгарин упоминается часто и однозначно. В статье "Опять "Молодое перо"" Достоевский дал и определение "булгаринства": "В нас же, хотя вы и обвиняете нас в булгаринстве, вовсе нет настолько слишком уж самоохранительного и виляющего до малодушия благоразумия (как, например, было в Булгарине), то есть "пропадай другие, было б нам хорошо". Ведь вот девиз настоящего булгаринства" (наст. изд., т. XX, стр. 95).} Он полностью на стороне "Отечественных записок" в их прежней борьбе с "Северной пчелой": "Так преследовал и карал восемнадцать лет назад дряхлую, беззубую газету молодой, полный сил и энергии журнал, на третьем году своей жизни. Но тех ли самых правил держится он и теперь?" (там же, стр. 132). Далее критик "Русского слова", разбирая одну недавнюю статью в журнале, доказывает, что сегодняшние "Отечественные записки" придерживаются "правил" Булгарина: "... что за промах со стороны "Отечественных записок" вступать на путь, проложенный так неудачно Орестом и Пиладом XIX столетия <...> "Убийственную критику" мы просто считаем за литературную шалость, непростительную, однако, в известные лета; ведь только совсем оребятившиеся старики снова принимаются за куклы и опять готовы разъезжать на палочке верхом" (там же, стр. 135). "Посторонний критик" охотно подхватил сравнение Краевского с Булгариным, имя которого упоминается несколько раз в статье, а параллель подчеркивается. Как и полемист "Русского слова", "посторонний критик", говоря о нынешней деятельности Краевского, вспоминает старые журнальные распри: "Перелистывая старые беседы ваши с вашими прежними недругами, удивляешься возможности некоторых выражений в печати и невольно чувствуешь, что наше время сделало большой шаг вперед!" (стр. 139).
Очень симптоматичны частые возвращения критика к Гоголю и ею героям и особенно контекст, в котором они звучат. "Посторонний критик" рассуждает о некоем французском фельетонисте: "Посмеется ли он, и то больше ради острого словца, над каким-нибудь фантастическим офицером, ну хоть объевшимся за пирушкой, как на другой день десяток уже вовсе не фантастических офицеров, а какого-нибудь линейного полка с номером, явятся к нему, примут словцо его на свой счет, войдут в гонор и поставят его на барьер. Точь-в-точь титулярные советники у Гоголя" (стр. 143). Здесь все: дважды повторенное "словцо", развитие темы воображаемой дуэли французского фельетониста с французскими офицерами и удивительное превращение фантастического офицера в десяток вовсе не фантастических офицеров, так неотразимо похожих на гоголевских титулярных советников, создано в манере Достоевского, набросавшего в "Петербургских сновидениях" аналогичную фантазию (см. наст. изд., т. XIX, стр.71).
Не менее интересен пассаж: "Ведь кричали же в первое время появления Гоголя, что его лица недействительны, что таких лиц не бывает *в натуре. И сколько кричали-то!" (стр. 133). Эти слова воспринимаются почти как цитата из письма Ф. М. Достоевского старшему брату от 1 февраля 1846 г.: "В "Северной пчеле" было черт знает что такое. Но я помню, как встречали Гоголя, и все мы знаем, как встречали Пушкина <...> Ругают, ругают, ругают, а все-таки читают <...> Так было и с Гоголем. Ругали, ругали его, ругали-ругали, а все-таки читали и теперь помирились с ним и стали хвалить".
Гоголя Достоевский вспомнил в связи с недоброжелательным отзывом критика "Северной пчелы" Л. В. Бранта (его рецензия, подписанная "Я. Я. Я.", появилась 30 января 1846 г. в No 25). Рецензия Бранта вызвала в ответ сразу два небольших памфлета в "Отечественных записках": "Литературный заяц" Панаева ( ОЗ, 1846, No 1, отд. "Литературные и журнальные заметки", стр. 124--126) и Белинского "Новый критикан" (там же, стр. 126--128). Ранее Панаев вывел Л. В. Бранта в физиологическом очерке "Литературная тля" (1843), о котором так лестно отозвался "посторонний критик": "Что бы г-ну Панаеву в пандан к своей прекрасной повести "Литературная тля" описать литературную толкушу" {Ср. с литературным советом во "Введении" к "Ряду статей о русской литературе": "Кстати (простите за отступление), премиленькая вышла бы статейка, если б кто-нибудь из наших фельетонисюв взял на себя труд рассказать все сюжеты таких комедий, повестей, пословиц и проч. и проч., мелькающих даже до сих пор в русской литературе" (см. наст. изд., т. XVIII, стр. 47--48). Галлицизм в пандан Достоевский дважды употребил в полемической заметке "Опять "Молодое перо"": "Хотел было я, правда, вам стихи сочинить, в pendant к вашим...", "Это в pendant к вашим уткам" (т. XX, стр. 95, 96; курсив наш,-- Ред.).} (стр. 130). Сам Достоевский памфлету "Господин Щедрин, или Раскол в нигилистах" дает такое жанровое определение: "... несколько глав <...> нового "Опыта о новых Хлыщах"" (наст. изд., т. XX, стр. 104).
"Письмо постороннего критика" посвящено редакционному послесловию к статье "Непризнанного поэта" "Литература скандалов". {Б. Ф. Егоров атрибутирует послесловие С. С. Дудышкину (см.: "Библиография трудов С. С. Дудышкина". -- Труды по русской и славянской филологии, т. V, Тарту, 1962, стр. 228). "Посторонний критик", видимо, намекает на Дудышкина, замечая: "... написанное по всем признакам человеком, очень близким к редакции, очень серьезным...". (Начиная с No 9 за 1860 г. на обложке журнала "Отечественные записки" печатаются имена обоих редакторов -- Краевского и Дудышкина). Но точно определять имя автора послесловия не в интересах "постороннего критика". Его, напротив, устраивает большая неясность в этом вопросе, и он умело использует анонимность послесловия, то обращаясь к "милостивым государям", т. е. к редакции журнала, то -- и уже без всяких обиняков -- к одному "милостивому государю" -- Краевскому.} Возражения редакции журнала "посторонний критик" всесторонне аргументирует, сопровождая замедленное (да еще и с периодическим возвращением к одной фразе из послесловия) цитирование развернутым саркастическим комментарием и тонким разбором, переходящим в пародию "слога" редакции. Идеологический комментарий сливается со стилистическим. Сначала дается одно коротенькое замечание в скобках: "Ему (то есть этому роду литературы, где лицо и т. д.) преданы душой и телом все бездарности..." (стр. 134; курсив наш, -- Ред.). Затем внимание критика останавливает неуклюжее предложение: "Нет надобности указывать на мелочи дрязгов, которые кишат". По поводу "кишащих дрязгов" возникает издевательская тирада: "Ведь вы так всё обобщили, что, мне кажется, и я виноват в скандалах, что и я только и занят, что "дрязгами, которые кишат". <...> Зачем подавать повод к этим дрязгам? Ведь вот тот редактор <...> может тоже, как и вы, сказать, что это дрязги, и обвинить в этих дрязгах всю литературу. Прекрасно, но зачем же он подает повод к этим дрязгам?" (стр. 138).
Еще далее "посторонний критик" курсивом выделяет слова редакционного послесловия и иронизирует над его ученым слогом: "И прекрасно, что те элементы нашей литературы, которыми она жила до сих пор, разложились, хотя это простое понятие могло бы быть попроще выражено. Но так как мы все уже привыкли к ученому слогу "Отечественных) зап<исок>", то понимаем его отлично" (стр. 138). Не прошел "посторонний критик" и мимо фразы, составленной как бы по рецептам старой риторики Кошанского: "Руководить это общество обязана была литература -- а она, из барышей и легкой репутации, начала угождать ему!" (стр. 143). Критик "Времени" не выделяет, правда, ничего курсивом и не сопровождает ироническим комментарием: он пародирует "ученый", архаический слог, прибегая к стилистической карикатуре: "Пусть руководить это юное общество должна литература. Да ведь она же его и руководит. <...> Что же делают самые скандалы, как вы называете их, -- как не руководят этого общества?" (стр. 144).