Стилистический анализ и пародирование {И даже определение "по слогу" автора анонимной или псевдонимной статьи: в заметке "Опять "Молодое перо"" -- Салтыкова-Щедрина, в "антикритике" "Ряженый" -- Н. С. Лескова (см. наст. изд., т. XX, стр. 83--96; т. XXI, стр. 77--91).} "чужого" стиля в высшей степени свойственны Достоевскому -- художнику и публицисту. Так, в статье "По поводу элегической заметки "Русского вестника"" Достоевский придирается к слову "абструзность": "...о милое словечко! где это вы его достали? по делу виден художник" (см. наст. изд., т. XIX, стр. 176). Полемическую заметку "Молодое перо" Достоевский начинает подражанием слогу Брамбеуса. В статье "Учителю" дает подробный стилистический разбор фельетона "Голоса" (т. XXI, стр. 113--117). В статье "Щекотливый вопрос" Достоевский пародирует стиль Каткова, Павлова, Дудышкина, Аскоченского ("... я увлекаюсь и говорю даже слогом почтенного журналиста" -- т. XX, стр. 47).
Полемика "постороннего критика" с Краевским по поводу гласности, свиста, скандалов созвучна убеждениям Достоевского начала 1860-х годов (см. наст. изд., т. XIX, стр. 115, 122).
В "Петербургских сновидениях" Достоевский признается в симпатиях к Добролюбову. {Во "Введении" к циклу статей о русской литературе Достоевский цитирует стихотворение Лилиеншвагера "Наш демон" (1859; см. наст. изд., т. XVIII, стр. 61).} "Постороннему критику" "свист" Лилиеншвагера также по душе: "Ну что ж, что г-н Бабст подкрепляет свои мнения стихами г-на Розенгейма <...> Пусть подкрепляет, хотя мне лично, милостивый государь, нравится более г-н Лилиеншвагер" (стр. 141). Критик цитирует фельетон Добролюбова и Некрасова "Дружеская переписка Москвы с Петербургом" (С, 1860, No 3). Его же цитирует Достоевский в статье "Щекотливый вопрос" (наст. изд., т. XX, стр. 33). Причем и "посторонний критик", и Достоевский сопровождают цитацию ироническими вариациями-комментариями с подчеркиванием и обыгрыванием особенно понравившихся слов и сравнений.
"Посторонний критик" сочувствует почвеннической программе; придает большое значение отличию русского общества от современного ему европейского: "Вся разница нашего общества от французского или английского <...> заключается в том, что у нас почти нет партий, по крайней мере строго организованных, и наше общество, если и смеется иногда невпопад, то по крайней мере бескорыстно. Смеется, потому что смешно, а не потому что осмеянная личность принадлежит к враждебной какой-нибудь партии" {Ср. со следующими словами из "Введения" к "Ряду статей о русской литературе": "Если и есть несогласия, то они только внешние, временные, случайные, легко устранимые и не имеющие корней в почве пашей, и мы очень хорошо это понимаем <...> Нет у нас сословных интересов, потому что и сословий-то в строгом смысле не было. Нет у нас галлов и франков, нет ценсов, определяющих внешним образом, чего стоит человек; потому что у нас только одно образование и одни нравственные качества человека должны определять, чего стоит человек..." (см. паст. изд., т. XVIII, стр. 50).} (стр. 142). Его возмущает мысль редакции "Отечественных записок" о незрелости русского общества в сравнении с европейским, слова о "личной расправе", которая "весьма действительна для лиц, скрывающихся под псевдонимами", общественном презрении, неминуемо ждущем свистунов и пасквилянтов в Англии, Германии и "даже в теперешней Франции". Такому взгляду на западноевропейскую действительность "посторонний критик" противопоставляет свое скептическое мнение: "В последние прожитые нами с таким волнением годы мы видели в этих (западных,-- Ред.) обществах столько неразумного смеха, столько диких вопиющих глумлений, что смело можно сказать: общество в этом отношении везде одинаково <...> И там ведь не без медных лбов, которые не глядят ни на какое общественное мнение. Прибегать же к личной расправе, как вы намекаете, везде возможно: это зависит от воли. Этой личной расправой и объясняются все дуэли, о которых мы, к сожалению, так часто слышим" {Сходным образом Достоевский в статье "Славянофилы, черногорцы и западники. Самая последняя перепалка" высмеивает полемический упрек "западнического" "Современного слова" славянофильскому "Дню". Достоевский говорит о "эпохе нашего с.-петербургского европеизма", "в которую "Современное слово" укоряло "День" за то, что он ругается с ним по-народному, и указывало при этом на "Journal des Débats" как на пример благовоспитанности. "Что, дескать, скажут про нас европейцы? И ругаются ли, например, так в "де Деба"?" Из наших европейских и цивилизованных газет "Современное слово", конечно, могло бы узнать, что и не по-народному можно так выругаться, как и народу иной раз не снилось. А в Париже хоть и не ругаются теперь по-нашенски, зато ругаются по-своему, даже получше нашего, и, кроме того, кроме ругательств, там в газетах и без ругательств напишут иной раз так, что стошнит всякого порядочного человека" (наст. изд., т. XX, стр. 27).} (стр. 142--143).
Достоевский почти во всех публицистических статьях 1860-х годов высказывается и по литературным вопросам. II "посторонний критик" вынужден коснуться литературных вопросов, так как "Непризнанный поэт" и редакция "Отечественных записок", по его мнению, проявили полнейшее невежество, пустившись рассуждать о сатире. "Непризнанный поэт" отказывает всем произведениям Панаева без исключения в праве на художественное значение: "Это совсем не сочинения. Это то, что пока не напечатано, называется слухами, новостями, сплетнями <...> в этой литературе не требуется творчества, потому что берется голый факт, как его дает жизнь <...> в этом роде литературы не нужен даже ум, который требуется на то, чтоб написать простое письмо: нужна некоторая злость и знание всех вестей и слухов" ( ОЗ, 1860, No 11, стр. 36--37). С этими (и другими) словами критика о литературном значении произведений Панаева соглашается редакция журнала "Отечественные записки".
Вскрывая личную подоплеку отношения журнала Краевского к сатирической литературе, критик защищает "обличительную" (или "отрицательную") литературу с такой же убежденностью, с какой Достоевский доказывал неправоту сторонников "чистого искусства", не признававших Щедрина. Критик приводит возражения "и с точки зрения риторики и пиитики": "Разверните Кошанского, {В устах "старца" естественно обращение к имени Кошанского. Достоевский в статье "Молодое перо" также приводит риторическое правило Кошанского -- равно справедливое и банальное: "Еще у Кошанского сказано, что хорошие мысли предпочитаются блестящему слогу" (наст. изд., т. XX, стр. 78). Совет "постороннего критика" заглянуть в старый учебник риторики стилистически преподнесен в типичной назидательно-иронической манере Достоевского: во "Введении" к статьям о русской литературе -- "Сделайте одолжение, разверните все книги <...> прочтите их внимательно и увидите..." (т. XVIII, стр. 42); в статье "О новых литературных органах и о новых теориях" -- "Разверните какую вам угодно историю и справьтесь, -- французскую, английскую" (т. XX, стр. 64).} и вы увидите, что эпиграмма, куплет и даже триолет. <...> имеют в каждой литературе право гражданства. Лучшие эпиграммы писал Пушкин {Достоевский не только защищает Пушкина от "ругателей", он при всяком удобном случае использует его высокоавторитетное имя -- в том числе в полемических целях. Так, Щедрину и Антоновичу в статье "Чтобы кончить" он советует поучиться полемическому искусству у Пушкина-публициста: "Вспомните тоже полемические статьи господина Пушкина" (наст. изд., т. XX, стр. 130).} <...> Вы тоже неправы и там, где говорите, что этому роду "преданы душой и телом все бездарности, потому что он очень легок". Во-первых, он вовсе не легок; надо иметь особый талант, чтоб смешить, особый склад ума, чтоб написать нечто остроумное и грациозное в этом роде, а во-вторых, должно сознаться, что большая часть стишков, написанных в честь разных лиц, были грациозны и остроумны" (стр. 136).
"Посторонний критик" недоумевает по поводу того, что такой журнал как "Отечественные записки", всегда ратовавший за гласность и свободу мнений, переполошился, ознакомившись с несколькими эпиграммами: "Иной господин целую жизнь свою кричит о гласности, приобретает себе этим ранг литературного генерала; начинает смотреть такой важной особой, а чуть крошечку кольнут его, начинает кричать караул, скандал на всю русскую литературу" (стр. 131). Это замечание -- прямое развитие мысли Достоевского во "Введении" к "Ряду статей о русской литературе" (ср. т. XIX, стр. 111).
Повествуя о деятельности Краевского, "посторонний критик" прибегает к излюбленным образам Достоевского: "Как ни скрыты ваши потаенные нитки, которыми вы двигаете ваши марионетки, она (публика, -- Ред.) видит эти нитки и очень хорошо знает, к чему всё это клонится" (стр. 133, см. наст. изд., т. XIX, стр. 71, 175).
Часто прибегает "посторонний критик" к каламбурам, без которых немыслим Достоевский-публицист, автор особой статьи "Каламбуры в жизни и литературе" (1864). В этой статье Достоевский вину за обилие каламбуров, от которых он якобы не может отвязаться, возлагает на Краевского и объявление "Голоса". Отличает "Письмо постороннего критика" от других полемических писем в редакцию "Времени" (Н. Страхова, А. Григорьева) также императивность, учительность: "я и говорю", "повторяю", "я стою за то", "я считаю", "поучитесь сами извинять" и т. п. Такой императивный тон свойствен именно Достоевскому -- публицисту "Времени" и автору "Дневника писателя".
Наконец, Достоевский в других статьях дважды воспользовался следующим сравнением "постороннего критика": "Можно ли так зарисоваться перед общественным мнением и смотреть на свои домашние дела, на свою домашнюю стирку, как на дело великой важности, как на какое-то чуть не государственное дело, в котором каждый из читателей непременно обязан принять участие?" -- вопрошает критик (стр. 131, курсив наш, -- Ред.) (см. наст. изд., т. XVIII, стр. 100; т. XIX, стр. 111).