Вечер человечества. Закат. С богом.

Логика <нрзб.> И они почувствовали бы счастье. Кроткие, веселые. Их короткие дни без загробной жизни встречали поцелуем. И познали б весь Закон,, не делай другому того, чего сам не хочешь, и делай всё... Я был деистом, мой друг, я был философом-деистом.

Я был растроган, я не мог не воскликнуть: "Простите меня!" -- друг мой, ты знаешь хорошо, что я трезв [душевно и даже не раз говорил] на язык и даже стыдлив на язык и неразговорчив. Если же разговорился теперь, то раз в жизни и то с тобой, другому я никому не скажу, будь покоен. [Впрочем, вижу, что не умею высказаться от [долгого] непривычки говорить, конечно, мне жаль, что смущаю тебя. Ты пожелал узнать о моей вере. Это лишнее, друг мой.]

26-45 Какую? ~ не мог вообразить себе / а. Начато: Какую? -- Какую? Да, я припоминаю, -- проговорил он, задумчиво улыбаясь. -- Это... Это было что-то вроде последнего дня человечества, вроде пандана к картине Клода Лорена. То же заходящее солнце, торжественно и величаво. Но великий источник сил человечества, до сих пор питавший его жизнь и гревший их, уходил, как это же солнце, на глазах всего человечества, и оно смотрело с недоумением, но с новой надеждой. О, было много новой надежды, но и великое сиротство! Они чувствовали грусть, они проклинали и отрекались, но не смогли быть вполне неблагодарными и жалели о прежней любви... О, милый мой, я никогда не мог представить людей б. Какую? -- Какую? Я часто и теперь [иногда припоминаю] представляю ее себе, ибо не могу не думать об этом. Это... это было что-то вроде последнего дня человечества, вроде пандана к картине Клода Лорена и первого дня европейского человека. То же заходящее солнце торжественно зовуще. Но великий источник сил человечества, до сих пор питавший его жизнь и гревший его, уходил, как это же солнце, и люди смотрели с недоумением. О, было много новой надежды, но чувствовалось и великое сиротство! Великая тысячелетняя идея покидала людей, и они чувствовали тревожную грусть. Пусть проклинали они ее во время битвы и отреклись, но всё же не смогли быть вполне неблагодарными или оглупевшими и жалели о великой любви... своей. О, милый мой, я никогда не мог представить Далее наброски: Но неужели и вы могли представить мир без бога? Простите, это... не нахальство. Если б вы знали, как всё это давно интересует меня и как давно я ждал, и вас одного и не было в разрешении. Какую же картину представляли вы себе? Если уж не правда, что вы носили вериги? -- Я никогда не мог понять, как можно отрешиться от своего бессмертия и чем заменить его. Я многого не понимаю в Европе. У нас стреляют совершенно спокойно; недоразвиты. Это было вроде Клода Лорена. Закатывалось бы величаво солнце. Бог. Смотрели бы с тоской и вдруг бы тесно прижались. Бессмертие. Каждый во всех увидел бы всё и весь великий избыток прежней любви к Тому, от которого они отреклись. И одолеть эту грусть они не могли бы <нрзб.> Почувствовали свое великое сиротство, прижались друг к другу любовно. Они бы схватились тесно руками и поняли бы, что теперь только они лишь одни составляют всё. И каждый из них всё для всех и для каждого. Каждый во всех увидел бы всё. Весь избыток прежней любви обратился бы у каждого [друг] [на всех] друг на друга. Начато: исчезло бы бессмертие, и приходилось бы

Стр. 378--379.

26-48 Какую? Правда, он уже ~ Я с увлечением ему высказал это. / Какую? Я часто и теперь представляю ее себе, ибо не могу не думать об этом. Рядом вписана фраза: Я представляю себе, мой милый, -- улыбнулся он, -- что бой кончился и борьба улеглась.

Право, я представляю себе временами: как будет жить человек без бога и возможно ли это когда-нибудь, и, признаюсь тебе, милый, всегда решаю, что невозможно и что всё же кончат тем, что придут к Нему. Но некоторый период, пожалуй, возможен... вследствие логики. [И вот] Я представляю себе, что после боя [после достигнутой цели], после проклятий [крови], комьев грязи и свистков [и когда бы всё улеглось] и когда улеглась борьба, люди бы вдруг почувствовали, что они одни на земле. Это было бы как в картине Клод Лорена, то же заходящее солнце, величавое и зовущее, но уже как бы последнего дня человечества. Великий источник сил, до сих пор питавший и гревший людей, отходил, как это же солнце, и люди бы вдруг почувствовали великое свое сиротство. Милый мой мальчик, я никогда не мог вообразить люден неблагодарными и оглупевшими. Одинокие и сироты, они тотчас же прижались бы друг к другу теснее и любовнее. Они схватились бы за руки и поняли бы, что теперь [только] лишь они одни составляют всё друг для друга. Исчезла бы великая идея бессмертия, и приходилось бы заменять ее, и весь великий избыток прежней любви к Тому, которого оставили, обратился бы у всех на природу, на мир, на людей, на всякую былинку. Они возлюбили бы землю и жизнь особою, уже не прежнею, любовью; они стали бы замечать и открыли в природе такие явления и тайны, каких и не предполагали прежде, ибо смотрели бы на природу, как любовники на возлюбленную, а не с одним только ножом и скальпелем, как прежде, ради барышей, утилитаризма и [жадности] подлого любопытства. Они просыпались бы и [лобызали] целовали друг друга, торопясь любить, каждый, сознавая, что дни его коротки и что это всё, что есть у него. Они работали бы друг на друга, и каждый отдавал бы всем всё свое и тем был бы счастлив. Каждый ребенок знал бы и чувствовал, что всякий [кругом встречный] встречный человек кругом него ему и отец и мать. "Пусть завтра последний день мой, -- думал бы каждый, смотря на заходящее солнце, -- но всё равно, я умру, но останутся все они, а после них дети их" -- и одна мысль, что они останутся, всё так же любя и трепеща друг за друга, заменила бы мысль о загробной встрече. ["Пусть я умру без следа, но останется в них память о том, что я жил и любил их, а когда прейдут и они и настанут совсем другие, то и тысячелетие спустя будут помнить новые люди об нас всех, прежде живших, что мы жили и любили их раньше, чем они пришли на свет, и желали бы видеть их счастье".] И пусть под конец кончится вся земля и потухнет солнце, то всё же где-нибудь[начато: в мировой га<рмонии>] останется мысль, что всё это было и послужило чем-то [мировой гармонии] всему и люди полюбили бы эту мечту. О, они торопились бы любить, но чем далее, тем душой становились бы всё грустней. Они были бы горды и смелы за себя, по [стали] сделались бы робкими друг за друга. Они стали бы нежны друг к другу и уже не стыдились того, как теперь, и ласкали бы друг друга, как дети. [Они] Встречаясь, смотрели бы друг на друга глубоким и осмысленным взглядом, и во взглядах их была бы любовь и грусть, и каждый трепетал бы за жизнь и за счастье каждого. И бот тогда бы восстало вдруг, во очию всех, великое видение. О, я [не мог больше] не могу вообразить людей без Него, мой милый! Раз Он был их, Он не может уйти. А если б ушел, они бы сами нашли Его. Он, я вообразил, стал бы посреди всех людей, простирая руки, и сказал бы им: [Дети, ангелы] "Но как же вы могли позабыть Его?" И повел бы их к Нему. И как бы пелена упала со всех глаз, и раздался бы крик восторга и счастья по всей земле, и все бы воскресли в новую и бесконечную уже любовь. Прости, мой милый, я не мог не кончить так мою картинку будущего людей. Я философ-деист, а как русский, я мечтатель и не могу не мечтать. Далее наброски: Я, конечно, всегда кончал тем, что приводил их к Нему, и вот моя profession de foi (убеждение (франц.)); Он приходил, и они бы вновь узнавали Его. Милый мой, это фантазия, и даже невероятная, но [клянусь] признаюсь тебе в одном секрете, я слишком часто представлял ее себе, задумываясь о будущем мира. О, я не могу не задумываться о том, что в этом роде. Но я всегда кончал мою картинку видением, как у Гейне на Балтийском море.

Он продолжал:

-- Что такое мои вериги -- это всё вздор! Но сделаю тебе лишь одно признание: я никогда не мог вообразить людей без Него, Я всегда кончал тем, что приводил их к Нему.

Чувствовалось как бы нечто приготовленное, как бы давнишнее невинное мечтание поведать мне этот сон. Но в этом не было ничего неестественного, а было лишь чувство. Я подумал и сказал ему. Что такое прежде мамы и как третировал. Подкрался и поцеловал. Вдруг это припомнил и полюбил. Она не доехала и до Кенигсберга.