Стр. 445, строки 29--30: "рядом с Ламбертом" вместо "с Ламбертом".
Первые записи к роману "Подросток" сделаны Достоевским весной 1874 г., в последние месяцы сотрудничества в газете-журнале В. П. Мещерского "Гражданин".
Еще летом 1869 г. Достоевским был задуман роман о "детстве" героя. {См.: наст. изд., т. IX, стр. 125.} В этом романе должен был занять определенное место рассказ об отношениях "отцов и детей", о переживаниях героя в пансионе Чермака. Отрывочные записи, сделанные во Флоренции, получили дальнейшее развитие в декабре 1869 -- январе 1870 г. в плане неосуществленной эпопеи "Житие великого грешника". О связи черновых записей к "Подростку" в начальный период работы с этим неосуществленным замыслом Достоевского свидетельствуют повторение отдельных мотивов и ситуаций, совпадение ряда героев: честные и преступные дети (среди них -- Ламберт), герой Аркашка -- незаконнорожденный, "великий грешник", который в конце должен стать "борцом за правду", пансион Чермака, детство героя, его унижения и мысль о том, что "деньги решают всё", колебания на пути осуществления идеи, чтения Гоголя и "эффект" этих чтений, "святая мать, идеальнее и странное создание", мотивы "пощечины" и "подкинутого младенца", тема формирования человеческой личности. {См.: Сб. Достоевский, II, стр. 177--207; Комарович, Генезис романа "Подросток", стр. 388--386; Долинин, стр. 35--37; Розенблюм, стр. 12--14 и др.} В августовских черновых записях к "Подростку" Достоевский формулирует подзаголовок будущего романа: "Исповедь великого грешника, писанная для себя". {См.: наст. изд., т. XVI, стр. 67. -- Далее ссылки на XIII и XVI тома наст. изд. даются в тексте: римская цифра -- том, арабская -- страница.} Всё это связывает с замыслом "Жития" образ Подростка. Внутреннее ощущение автором героя задуманного романа в качестве нового варианта "великого грешника" позволило А. С. Долинину соотнести с прежним замыслом и образ Версилова (как и Ставрогина). {В. Л. Комарович связывает истоки образа Версилова с героем "Жития" Альфонским, отцом "великого грешника": "...отец Альфонский -- элемент занимательной фабулы в записях 1869 г. <...> превращается в героя законченного романа, Версилова <...> как оттенение и родовое обоснование религиозных судеб героя-мальчика, его колебании между добром и злом, его жажды "благообразия"" (Комарович, Генезис романа "Подросток", стр. 376, 378).} Действительно, "огромная", "бесконечная" широкость натуры будущего Версилова отмечается Достоевским на протяжении всех подготовительных материалов. В программе "Жития" есть формулировка -- "начало широкости". Она связана с осмыслением противоречивых и немотивированных поступков "великого грешника". Далее следует запись: "Сам дивится себе, сам испытывает себя и любит опускаться в бездну" (наст. изд., т. IX, стр. 129), перекликающаяся с темой "игры с дьяволом" -- самохарактеристикой Версилова (ЕГО), о которой речь пойдет ниже. Эту двойственную связь героя "Жития" с Подростком и Версиловым можно видеть и в том признании духовного родства, которое делает Аркадий на стадии черновиков, сравнивая действенные проявления широкости отца с собственными импульсивными побуждениями: "Я сам был Версилов" (XVI, 330). Интересно и следующее обстоятельство. В "Житии" Тихон говорит "великому грешнику": "...надо победить только себя. Победи себя и победишь мир" (наст. изд., т. IX, стр. 139). Эти же слова повторяются Макаром Долгоруким Подростку, ощутившему в себе "душу паука". В "Бесах" (глава "У Тихона") они говорятся и Ставрогину, к которому столь близок Версилов в ранних черновых набросках. Тема "широкости" и путь преодоления ее связывают, таким образом, с замыслом "Жития" обоих героев "Подростка".
Роман "Подросток" печатался на страницах "Отечественных записок". Уже сам этот факт свидетельствовал об определенных изменениях в мироощущении Достоевского середины 70-х годов. Художественно-философское исследование действительности в записных тетрадях этого периода, "Дневнике писателя" за 1873 г., романе "Подросток" и подготовительных материалах к нему, наконец, вполне ощутимые сдвиги в общественной позиции "Гражданина" с приходом писателя на пост редактора журнала -- вскрывают и истоки этих изменений: факты "текущей действительности" русской (утверждение буржуазного пути развития) и европейской (Парижская коммуна) колеблют ту устойчивую систему почвенничества, которая казалась столь прочной еще в начале 70-х годов.
Обращение к "Дневнику писателя" за 1873 г. позволяет вскрыть и другой аспект, свидетельствующий о значительных изменениях в идеологических построениях Достоевского (см.: Семенов, стр. 45--60). В условиях всеобщего разложения старых устоев (в том числе и в среде народа) Достоевский вынужден был признать роль интеллигенции: она, по его мнению, должна объединиться и помочь народу "найти себя". "Элементы системы Достоевского подвергаются перегруппировке... Открываются пути сближения с крайними либералами, т. е. с народнической демократией, но, с другой стороны, -- и возможность сойтись с консерваторами типа князя Мещерского по формуле: "Лучшие люди должны объединиться", в которую Достоевский вкладывал, конечно, свое содержание. {Ср. в подготовительных материалах к "Подростку": "У нас лучшие люди потерялись, сколько голов -- столько умов. Самарин, Фадеев, коммунизм. Лучшие люди России должны соединиться. Но все лихорадочно, пламенно и искренно" (XVI, 367). Или: "Главное -- мы. Мы люди с мыслию, и за нами всё пойдет. Белинский был один, когда задумал свой поворот поело статьи своей "Бородин(екая) годовщина", и что же -- все за ним пошли. Идея его всех победил (а)" (XVI, 16). Ср. также раздел "Лишние люди" второй главы октябрьского выпуска "Дневника писателя" за 1876 г.} Неясное видение перспективы общественного развития заставляло Достоевского ставить вопрос об отношении старого и нового с известным подчеркиванием положительного момента старого" (Семенов, стр. 57--58).
"Дневник писателя" за 1873 г. свидетельствует также, что в сфере пристального внимания писателя находится молодая Россия и те духовные процессы, которые она переживает. Ощутима та эволюция, которая совершается от главы "Старые люди" к главе "Одна из современных фальшей". Верность петрашевцев своей идее, столь высоко оцененная в этой последней главе "Дневника писателя", выдвигается Достоевским в подготовительных материалах к "Подростку" своего рода эталоном всякого "настоящего нигилиста": "Наши нигилисты? Да разве это чистый тип, что-нибудь выравнявшееся и установившееся? Ничуть! Я их предчувствовал еще раньше их появления, и, признаюсь, они обманули мои ожидания. Настоящий нигилист не может, не должен, не смеет ни с чем из существующего примириться. На сделки он не смеет идти ни под каким видом, да и знать должен, что никакая сделка решительно невозможна" (XVI, 285). К "настоящим нигилистам" предъявляются определенные, реальные и жесткие требования -- значит, их бытие, неизбежность его признается. {См. также: Комарович, "Мировая гармония" Достоевского, стр. 112--142; Комарович, Юность Достоевского, стр. 3--43; Долинин, стр. 82; Розен блюм, стр. 7--11; Н. И. Пруцков. 1) Социально-этическая утопия Достоевского. В кн.: Идеи социализма в русской классической литературе. Изд. "Наука", М.--Л., 1969, стр. 334--373; 2) Утопия или антиутопия? В кн.: Достоевский и его время, стр. 88--107; Р. Г. Назиров. О противоречиях в отношении Ф. М. Достоевского к социализму. В кн.: Народ и революция в литературе и устном творчестве. Уфа, 1967, стр. 136--149.} В августе 1875 г., работая над третьей частью "Подростка", Достоевский вступает в полемику с Р. А. Фадеевым, автором книги "Русское общество в настоящем и будущем. (Чем нам быть?)" (СПб., 1874). Отдавая должное двум центральным мыслям книги Фадеева -- идее объединения духовных сил и признанию главенствующей роли дворянства (и в то же время переосмысляя их принципиально), Достоевский развертывает полемику с ним по двум направлениям. В центре первого -- критика положения Фадеева об укрупнении землевладений, могущем привести к уничтожению дворянства, дворянского духа, так как именно в мелких владениях -- (старые знатные роды и дух дворянства" (см.: ЛН, т. 83, стр. 315). В центре второго -- реабилитация нравственных достоинств русских последователей Фурье: "Ростислав Фадеев и Фурье. Нет, я за Фурье... Я даже отчасти потерпел за Фурье наказание... и давно отказался от Фурье, но я все-таки заступлюсь. Мне жалко, что генерал-мыслитель трактует бедного социалиста столь свысока. Т. е. все-то эти ученые и юноши, все-то эти веровавшие в Фурье, все такие дураки, что стоило бы им прийти только к Ростиславу Фадееву, чтоб тотчас поумнеть. Верно, тут что-нибудь другое, или Фурье и его последователи не до такой степени все сплошь дураки, или генерал-мыслитель уж слишком умен. Вероятнее, что первое" (там же, стр. 311). Защита этических принципов петрашевцев при анализе книги, посвященной современному положению России, соотносилась в сознании Достоевского с общественно-философскими и политическими исканиями 70-х годов. Черновые записи к "Подростку", сделанные в августе 1874 г., позволяют увидеть и реальную основу для такого соотнесения.
Вопросы об историческом значении России, о Востоке и Западе, об отношении личности и общества в настоящем и будущем строе человечества приобретали в период усиленного развития капитализма в России особо острое значение: росло желание объективнее исследовать потенциальные возможности различных слоев русского общества и характерные для них умонастроения. Не случайным представляется то, что именно в этот период Достоевский делает "первую пробу" в осуществлении своего давнего замысла об "отцах и детях".
"Я давно уже поставил себе идеалом написать роман о русских теперешних детях, ну и, конечно, о теперешних их отцах, в теперешнем взаимном их соотношении... Когда, полтора года назад, Николай Алексеевич Некрасов приглашал меня написать роман для "Отечественных записок", я чуть было не начал тогда моих "Отцов и детей", но удержался, и слава богу: я был не готов. А пока я написал лишь "Подростка", -- эту первую пробу моей мысли. Но тут дитя уже вышло из детства и появилось лишь неготовым человеком, робко и дерзко желающим поскорее ступить свой первый шаг в жизни. Я взял душу безгрешную, но уже загаженную страшною возможностью разврата, раннею ненавистью за ничтожность и "случайность" свою и тою широкостью, с которою еще целомудренная душа уже допускает сознательно порок в свои мысли, уже лелеет его в сердце своем, любуется им еще в стыдливых, но уже дерзких и бурных мечтах своих..." -- так писал Достоевский о романе "Подросток" в первой главе "Дневника писателя" за 1876 г.
Работа над романом начинается, очевидно, в феврале 1874 г. В марте Достоевский решает уйти из "Гражданина". В апреле с ним встречается Н. А. Некрасов (см.: Достоевская, А. Г., Воспоминания, стр. 259--261) и предлагает напечатать новый роман на страницах "Отечественных записок". Достоевский едет в Москву, чтобы урегулировать вопрос о публикации с M. H. Катковым. Свое решение не публиковать роман в "Русском вестнике" он мотивирует после разговора с Катковым причинами материального порядка (Катков не решался на выдачу аванса в 2000 руб., по 250 руб. за лист). Но основания для ухода из "Русского вестника" были, по-видимому, более существенны: А. С. Долинин справедливо связал их и с произволом, допущенным Катковым при публикации "Бесов" (изъятие главы "У Тихона"), и с обострением отношений Достоевского с В. П. Мещерским (особенно в вопросе о правительственном надзоре за студентами), и с тем внимательным отношением к его таланту, которое нельзя было не почувствовать в статьях Н. К. Михайловского о Достоевском и его последнем романе (ОЗ, 1873, NoNo 1, 2). Сыграли роль также личные встречи с Некрасовым, его приглашение печататься в "Отечественных записках" на благоприятных для Достоевского условиях (подробнее см.: Долинин, стр. 16 -- 17). Были и другие весьма существенные причины, сделавшие возможной для Достоевского публикацию "Подростка" в "Отечественных записках", -- интерпретация темы отцов и детей, оценка роли дворянства в период всеобщего разложения, дискредитация роли методой математических в науках нравственных и социальных, т. е. важнейшая проблематика, определившая замысел и идейно-художественную структуру романа "Подросток", в своих существенных аспектах объективно совпадала с рядом суждений Н. К. Михайловского на страницах "Отечественных записок" в период 1870--начала 1874 годов, при всем несходстве и полемичности идейных концепций Достоевского и "Отечественных записок" в целом.
Уже приняв решение не печатать свой очередной роман в "Русском вестнике", Достоевский 25 апреля 1874 г. пишет жене из Москвы: "Завтра, твердо уверен, окончу дела (т. е. получением отказа) и как можно поскорее вернусь". Получив от Каткова отказ, по-видимому, 28 апреля (ср. письмо Достоевского к жене от 26 апреля 1874 г.), писатель возвращается в Старую Руссу. С этого времени начинается регулярная работа над романом, предназначенным теперь уже окончательно в "Отечественные записки".